- Меня спрашиваешь, Ковус-ага? - поднявшись со своего плетеного стула, Пральников в синем сумраке побродил по комнате и остановился против занавешенного окна, за которым буйствовало солнце и ворочалось море. Из порта слышались кустистые звуки губной гармошки, на которой перекликались стоеросовые и мешковатые портальные краны. Виктор Степанович прислушался к портовой музыке и взглянул на коленопреклоненного Мурада.
Быстро поднявшись с ковра, Мурад неожиданно выпалил:
- Дядя Сережа Брагин такой же, как революционеры!
Ковус-ага молча обнял парнишку и не отпускал, от себя. Слова Мурада Виктор Степанович истолковал тоже в пользу Сергея Брагина, но решил про себя, что Мураду в этом изречении принадлежит, видимо, в лучшем случае, подстрочный перевод, а оригинал, несомненно, исходил от самого Ковус-ага.
Словно догадавшись, о чем думает гость, старик любовно шлепнул парнишку по голой спине и подул на ладонь, словно обжегшись.
- Лошадь куют, а ослик ногу поднимает! - сказал Ковус-ага.
Своей обиды Мурад не выказал, да, пожалуй, и не было никакой обиды, но досада была: все разумное и дельное взрослые приписывают только себе. Чтобы излить эту досаду, он тут же нашел блестящий повод.
- Угли, наверно, уже в золу превратились, - сказал он нарочито холодно.
- В какую золу? - всполошился старик, для чего-то выключив синюю люстру. - Беги, Мурадка, помахай фанеркой!..
- Саксаул без маханья свое дело знает!..
- Махай, говорю, чтобы ровней горело! - более внушительно сказал старик.
- Горит где-то! Меня берите на помощь! - участливо отозвался Виктор Степанович, не совсем понимая - для чего и где надо было махать фанеркой.
- Шашлыком мы решили побаловаться, - признался наконец Ковус-ага. - Сынок где-то осетринки достал... Говорит, сам поймал!
Мурад на этот раз по-настоящему обиделся:
- Кто поймал, тот лучше меня все знает!..
- Соли больше сыпь на угли, чтобы пламени не было,- с отцовской лаской заговорил старик. - Поди, верблюжонок, соль не жалей. Сыпь, только фанеркой с бочков, фанеркой!
Мурад и тут нашелся:
- Махать буду так, что осетру станет жарко! А вам придется... хрен тереть. Очки черные за зеркалом, в комнате Нины Алексеевны...
- Зачем очки? - не понял Ковус-ага.
- Без очков хрен сразу заест! Он так ударяет, что даже очки потеют!
Ковус-ага поднял над дверью занавеску и выпроводил Мурада из комнаты.
- Сегодняшний воробей - вчерашнего чирикать учит.
- Не веришь, я видел, как от хрена очки потеют! - не унимался Мурад.
- А разве я говорю, что не видел? - засмеялся Ковус-ага. - Слепой идет в одну сторону, а глухой - в другую.
- Папа! - крикнул Мурадик. - Без меня ничего интересного не рассказывай.
- Якши, верблюжонок!
20
...Приготовление шашлыка всегда связано не только с шумной возней, но и с таинственным исполнением обряда огнепоклонников. Ковус-ага не очень-то любил кухню, но огонь боготворил. Он умел понимать язык костра на отмелях, после того, как морской отлив "жарь" оставлял после себя скользкий холод, а рядом был не только огонь, но и рыбачья пожива: судачок, белорыбица или каспийская севрюжка, которую знающие люди прямо из моря кладут на огонек. В жизни каждый человек старается угостить близкого самым дорогим; так поступил и Ковус-ага. Для Виктора Степановича он задумал сделать шашлык из свежей осетрины. Саксаул для такого случая у старика специально хранился в дальнем углу кладовки, сложенный не вчера, и не год, а лет пять назад, и ставший не костяным, а железным. Ковус-ага заранее рассчитал, сколько понадобится кусков железного дерева и сложил их возле жаровни. Разводить огонь старик начинал не с основного топлива: хозяйке дома и Мураду он наказал приготовить сначала огонь для того, чтобы потом уложить и жечь выдержанный саксаул. Сейчас наступал тот момент, когда мастер должен был занять место у жаровни, как усса - кузнец возле горна и наковальни.
Мешать старику в это время никто бы не рискнул. Он головой ушел в приготовление рыбацкого лакомства, которое мало походило на обычную стряпню и напоминало скорее сложную операцию, проводимую непременно на открытом воздухе. Виктор
Степанович Пральников знал, что старик, как и он, мысленно продолжал прерванный разговор, но отошел в сторонку и присел в тени под длинными и крепкими перистыми листьями айлантуса. Наблюдая за Ковус-ага, Пральников не прекращал своей внутренней работы над постижением старика и закреплением в памяти всего, что связано с его рассказами, с бытностью и окружением Ковус-ага. Все это было неповторимо, и не столько по колориту, сколько по жизненной устойчивости и суровой правдивости старика. Виктора Степановича покоряла цельность и убежденность Ковуса-ага в оценке жизненных явлений, которые он рассматривал всегда непременно в свете той государственности, какую усвоил и выстрадал в огне боевых испытаний, завоеваний и утрат. Разговор, по всей видимости, был прерван надолго, и Виктор Степанович не отваживался мешать старику, который на глазах у всех превращался в грозного и неприступного жреца.