— Уолтер?
Он придвинулся к ней. Девушка протянула руку и коснулась его, чтобы быть уверенной, что он ее хорошо слышит.
— Я должна тебе все рассказать. Махмуд выбросил все вещи, кроме ножниц. Мне хочется их оставить. Ты знаешь почему? — Наступила тишина, а потом девушка прошептала: — Ты мне никогда ничего не рассказывал об Англии, а я желаю знать о ней как можно больше. Ты меня возьмешь с собой, правда?
— Жизнь в Англии совсем не такая, как здесь. Она сложнее, чем на Востоке, а климат холодный и влажный. Ты уверена, что готова изменить всю жизнь?
— Это все не важно. Теперь, когда мне известно, что во мне течет английская кровы я хочу стать настоящей англичанкой. Я хочу жить в стране моего отца, даже если мне там придется нелегко. — Девушка прошептала эти слова так страстно, что Уолтер испугался. — Неужели ты думаешь, что я здесь останусь? — Она вновь дотронулась до его руки.
Мариам продолжала его расспрашивать о жизни дома. Уолтер начал ей рассказывать о своем странном детстве в Герни, об учебе в Оксфорде и обо всех событиях, вынудивших его покинуть родину. Девушка горела желанием знать все, но Уолтер понимал, что больше всего ее интересовала Ингейн и существовавшие между ними отношения.
— Ты не считаешь, что Ингейн поступает очень эгоистично? — спросила она.
— Потому что собиралась выйти замуж за моего брата? Но это не только ее решение. Оба отца договорились заключить этот союз, и она была не в силах сопротивляться.
— Но ей хотелось отказаться от этого брака? Уолтеру пришлось ответить, что он в этом не уверен. Когда Мариам заговорила снова, Уолтер понял, что она твердо решила ехать в Англию. Она перестала задавать глубоко личные вопросы.
— Я ничего не знаю, — грустно заметила Мариам. — На Востоке считают, что женщинам незачем учиться. Я никогда не видела книги. Что я стану делать в вашей стране? Там все будет по-иному.
— Английские женщины тоже мало учатся, и, наверное, немногие из них видели книги.
— Мы считаемся христианами, — продолжала Мариам. — Но я никогда не была в церкви. В Антиохии опасно быть христианином, и Антемус был в этом отношении очень строг. Вы с Трисом такие набожные, что мне становится за себя стыдно. Мне нужно побольше узнать о христианской вере, за которую мужчины готовы сражаться и даже умереть. Ты мне об этом расскажешь?
— Да, Мариам, мы будем очень рады. Наша вина, что мы раньше об этом не подумали.
Девушка страстно выдохнула:
— Я хочу быть похожей на вас во всем! Мне будет неприятно, если тебе придется стыдиться меня!
— Ты хочешь выйти замуж за англичанина? Она напряглась.
— Да. Да, я хочу выйти замуж за англичанина, — шепнула Мариам.
Уолтер не понял, как это получилось, но они уже лежали в объятиях друг друга и он обхватил ее за шею. Он теснее прижал ее к себе и почувствовал, как сердце Мариам бешено бьется рядом с его сердцем.
— Какая я слабая, — проговорила Мариам. — Я говорю о том, что хочу быть похожей на ваших дам, а сама позволяю обнимать себя, хотя… мне известно о твоей любви к леди Ингейн. Но мне кажется, что я тебе тоже нравлюсь.
— Я все время пытался бороться с этим чувством, потому что понимал, что нарушаю клятву.
— Клятву? Неужели слова так важны? Разве все не решает твое сердце?
Он крепко прижал к себе девушку, так что она тесно касалась его всем телом. Она не сопротивлялась, и Уолтер чувствовал, как голая ножка касалась его сапога.
— Может, она уже вышла замуж, — задыхаясь, прошептала Мариам. — Ты этого не узнаешь, пока не вернешься, а до этого пройдет несколько лет. Может, ты… будешь о ней все меньше и меньше думать… — У нее вдруг поменялось настроение, и она выскользнула из его объятий. — Ты обо мне плохо подумаешь, — громко сказала она. — Ты будешь меня считать бесстыдной и легкомысленной. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь меня стыдился, но мне самой сейчас стыдно за себя.
Уолтер сел на пол, а Мариам отодвинулась подальше к своей постели из веток душистого кустарника.
— Уолтер, мне кажется, что тебе пора спать. Юноша помолчал, подбирая слова. Потом промолвил:
— Это правда, что я любил Ингейн всю жизнь и поклялся ей в вечной преданности. Эти клятвы считаются священными для рыцарей и людей христианской веры. Каждый раз, когда я думал о тебе, меня не покидало чувство вины, потому что я помнил, что нарушаю клятву. Я должен тебе признаться, что все равно продолжал думать о тебе.
— Но она тебе ни в чем не поклялась?
— Нет, но это не имеет никакого значения. Мне трудно тебе это объяснить. У нас существует кодекс чести, который может вам показаться странным, но он бесспорен для тех, кто его соблюдает. — Уолтер решил, что пришло время все рассказать Мариам. — Понимаешь, Мариам, мой отец тоже поклялся моей матери, когда отправлялся в крестовый поход, а я явился результатом ее слепой веры. Он отсутствовал четыре года, а когда вернулся, то привез с собой жену-чужестранку. Мать хранила ему верность и верила, что он сдержит свою клятву.
Девушка молчала.
— Мне кажется, что теперь я кое-что стала понимать. Уолтер, разве тут нет разницы, ведь Ингейн сказала, что собирается замуж за твоего брата?
— Ингейн очень гордая девушка, и она капризна. Иногда она бывает очень злой. Я любил и ее недостатки, и ее достоинства. Я понимал, что иногда она говорит колкости вовсе не для того, чтобы меня обидеть. Она знала, как сильно я был ей предан и насколько ее положение выше, чем мое. Может, она тогда не все еще решила насчет Эдмонда, но хотела, чтобы я думал, что все уже решено. Я не могу быть в этом полностью уверен.
— И ты все равно считаешь, что не должен нарушать клятву? Мне трудно понять это.
Девушка замолчала, и Уолтер представил себе, как она растерянно качает головой. Потом она сказала:
— Не нравится мне твоя Ингейн.
Уже лежа на своем месте, Уолтер продолжал размышлять. Он понял, что не все рассказал девушке. Ему всегда казалось, что Ингейн все тщательно взвесила и не сомневалась в правильности своего решения. Он сам придумал себе красивую сказочку, надеясь, что она станет дожидаться его возвращения. Теперь он начал более трезво воспринимать многие вещи. Он страстно желал, чтобы его мечты о будущем исполнились, потому что хотел занять подходящее место в жизни. Но у него было очень мало надежды на то, чтобы завоевать Ингейн. Юноша чувствовал, что она все меньше занимала его мысли. В особенности с тех пор, как в то утро они с Мариам впервые увидели Снежные горы и он понял, как Мариам красива. Он признался себе, что Восток с его чуждой моралью и стандартами постепенно завоевывал его и моральный кодекс, которому он всегда следовал, теперь ослабил свое влияние.
Мариам тоже не могла заснуть, Уолтер слышал, как она ворочалась и даже разок вздохнула.
Уолтер сказал себе: «Иди к ней и крепко обними». Он чувствовал, что должен был это сделать.
Юноша прислушался, и в нем проснулось сильное желание. Каждое ее движение за шуршащим занавесом ему казалось приглашением. Он был уверен, что девушка будет ему рада, и ее мягкие, гладкие руки крепко обнимут его, и стройное тело станет страстно реагировать на его призыв.
Дважды он садился и решался пойти к ней, но оба раза продолжал чего-то ждать, вцепившись в край одеяла. Он пытался себя убедить, что может сдерживать физическое желание.
Через некоторое время звуки за занавесом стихли, и по ее ровному дыханию он понял, что Мариам заснула.
Глава 8. ПЕЛЮ
Обитатели синей юрты продолжали жить довольно спокойной жизнью. Но это не значило, что так же спокойно протекала жизнь всего каравана. На их пути встречались разные народы, и постоянные стычки порой выливались в открытые конфликты. Хотя маленький отряд жил как бы в вакууме, но до друзей все равно доносились отголоски конфликтов. Баяну было очень трудно сдерживать своих людей и не давать им приближаться к женскому лагерю. Ему пришлось удвоить стражу, охранявшую шелковые стены сераля.
Во время вечерних прогулок Уолтер часто останавливался, чтобы посмотреть на закрытый синими покрывалами сераль. Ему казалось, что это сооружение очень напоминало скинию, которую дети Израиля каждую ночь воздвигали в пустыне. Но на самом деле здесь все резко отличалось от места поклонения израильтян. Если молодой человек вдруг оказывался слишком близко к этим стенам, то сразу же раздавался резкий приказ убираться отсюда подальше, а за ним следовали оскорбления типа: «Грязный западный выродок, твое дыхание отравляет все вокруг сильнее, чем дыхание верблюда, нажравшегося дикого чеснока». Вокруг сераля всегда прохаживалось множество караульных с обнаженными мечами.