«Хорошо, что я прибралась вовремя»,- подумала старушка.
- Что ты ищешь, Аннушка? - спросила она.
- Да тут, одно письмо.
Мать молча кивнула. Что спрашивать! Ведь если бы Анна хотела сказать, чье письмо она ищет, то сказала бы.
- Сколько вам лет, тетушка Тёре?
- Пятьдесят семь.
Гость ограничился кивком головы. Что можно ответить на такой вопрос и что сказать по поводу такого ответа? Ровным счетом ничего. «Да, время бежит», или: «Вам столько не дашь, тетушка Тёре», или: «Время никого не щадит»? Пустые слова. И в комнате снова воцаряется молчание.
- Что, никак не найдешь, дочка? - спрашивает, наконец, мать.
- Не найду.
- От кого письмо-то?
- От Эммушки. То самое, где она пишет, что ждет ребенка.
Старая Тёре бледнеет и, попятившись, садится на диванчик. Она знает, что сейчас, перед этим гостем, ничем нельзя себя выдать- ни словом, ни жестом. Надо скрыть этот удар. Эммушка… Ведь ей ничего не сказали.
Однако скрыть в себе такую страшную новость она не в силах.
- Аннушка! Почему ты мне не сказала об этом?
- Зачем! Я не хотела вас огорчать, мама.
- Не хотела огорчать? Боже мой, бедная моя внучка! Бедная Эммушка.
Взгляд старой женщины устремился на потолок, словно она собиралась вознести молитву.
Анна уже сожалела, что обмолвилась про письмо.
- Я вижу, зря вам это сказала. Вам ничего нельзя говорить!
С чердака послышался какой-то шум, похожий на шаги. Старушка поспешила выручить дочь.
- Это голуби; наверное, они,- сказала она. Однако один из «голубей» вдруг явственно запрыгал, топая ногами.
- Дёзёке! Этот мальчишка опять лазает по гнездам! Прошу вас, мама, прикажите ему сейчас же сойти вниз. Скоро он вообще переселится туда жить.
- Все дети любят чердаки,- примирительно сказал Буриан.- Ведь они такие фантазеры.
Анна напряженно прислушалась.- Шум раздавался и в другом месте.
- Кажется, и малышка Идука тоже там.
- Сейчас, Аннушка,- заторопилась старая Тёре,- я им так пропишу, что они надолго забудут свои фантазии.
- Лучше всего, мама, если бы вы могли пойти с ними на ярмарку.
- Хорошо. Но кто доварит обед?
Буриан, однако, не заметил, чтобы в доме что-то готовили. Анна искоса взглянула на него.
- Не нашли письма? - спросил Буриан.
- Нет. Перевернула, кажется, все вверх дном, и нигде нет.
- Не ищите.
Буриан решил, что сам спросит у почтальона, получала ли Анна Тёре на этой неделе письмо из Будапешта.
- Оставьте. Это не так важно.
Он встал, поклонился и вышел во двор. Уже там, за порогом, он надвинул на лоб фуражку.
Старая Тёре уговаривала детей спуститься с чердака вниз. Увидев лейтенанта, она переменила тон:
- Сколько раз вам говорить, чтобы вы не трогали голубей!
Буриан сделал несколько шагов по направлению к лестнице, приставленной к крыше. Быть может, и ему стоит взглянуть на этих голубей? Однако он изменил свое намерение, коротко попрощался и вышел на улицу.
Старая Тёре, подавленная обрушившейся на нее новостью, с трудом добралась до кухни. Теперь она еще меньше, чем прежде, понимала, зачем Анне понадобилось скрывать присутствие Эммушки.
- Мама,- шепотом, почти умоляюще сказала ей Анна,- Эммушка сегодня же вечерним поездом должна уехать в Будапешт. Но так, чтобы ее никто не видел. Лучше всего,
если она отправится на станцию сейчас, не теряя ни минуты!
- А как же младшие?
- Я пойду с ними на ярмарку сама.
20
- Ну и зверь же вы, Дуба!
- Это почему же?
Маргит стояла под окном дома Халмади, и уже в который раз, постучав ногтем по стеклу, повторяла жалобным, как на клиросе, голосом:
- Не прячься, Бёжи! Я знаю, что вы оба дома! Еще час назад я видела, как твой муж прошел в пристройку, а вон и мотоцикл его стоит под навесом! Дайте мне вашу стремянку, в колодец слазить. С утра воду черпаем, вот-вот опустеет, а наша слишком коротка, до дна не достанет.
На другой стороне дороги скрипел журавль колодца, качаясь вверх и вниз, словно стрела строительного крана; позванивали ведра, плескалась вода.
- Послушай, Бёжи! Гергё сейчас вычерпает всю
воду, и кому-то надо лезть вниз, чтобы найти нож, которым закололи беднягу Давида. А без стремянки никто не полезет.
- Убирайся ты в пекло, ведьма! - заорал Халмади, подняв штору и распахивая окно. Отмалчиваться теперь уже не имело смысла.- Катись отсюда к черту, старая колдунья!