— Один поцелуй… — пробормотала королева. — Один поцелуй… Мой Робер!
И она поцеловала де Немюра в губы, обводя их контуры языком, медленным, долгим поцелуем. Но рот его не разжался. Герцог спал все так же крепко.
Ей вдруг страстно захотелось, чтобы он проснулся. Она начала целовать его лицо, щеки, брови, лоб, черные густые кудри… О, как божественно пахли его волосы!.. Но он не просыпался. Дыхание было все таким же тихим и ровным.
Бланш по-прежнему стояла на коленях, склонившись над герцогом. Ее длинные волосы разметались по постели, по его лицу и груди.
«Он не проснется! Мне придется уйти…» Но она не могла оторваться от него. Его запах сводил ее с ума.
Ее пальцы ласкали его подбородок, шею… вот они, затрепетав, скользнули в вырез камизы… Да, ей хотелось дотрагиваться до него! До его обнаженной кожи, везде, везде!
Она расстегнула рубашку и распахнула ее, обнажив грудь герцога, на которой сверкал только маленький золотой крестик. Красивые большие глаза королевы наполнились слезами, когда она увидела на гладкой смуглой коже страшные следы, оставленные ее собственной рукой. «О, Роберто! Я не хотела делать тебе больно… Если бы ты только сказал одно слово, только одно — «Да»! Мы могли бы быть так счастливы вместе! Почему, почему ты не уступил?.. Не было бы ни страданий… ни пыток… ни маски Черной Розы! О, я никогда не пойму тебя!»
Слезы покатились по щекам Бланш и закапали на грудь Робера. С тихим стоном королева наклонилась и начала целовать ее — каждый шрам… каждый ожог…
Он вдруг вздохнул… и она почувствовала, что он отвечает ей. Длинные ресницы де Немюра затрепетали, дыхание участилось, смуглое лицо покрыл легкий румянец. Бланш стала целовать его грудь еще горячее. Ее пальцы и губы скользили все дальше по его телу… Вот королева уже склонилась над его животом, а пальцы ее, дрожа и как будто живя своею жизнью, бежали еще ниже. Она и сама вся дрожала, как в лихорадке.
Никогда еще она не испытывала такого возбуждения!.. Робер отвечал ей!.. Ее пальцы чувствовали это! Он принадлежал ей… он был в ее власти! Она брала его… хоть и одурманенного сном — но брала!
Он вновь вздохнул и пошевелился. Она приподняла голову и взглянула ему в лицо. Оно расслабилось, губы разомкнулись. Он улыбнулся. Не может быть! Чтобы он улыбнулся — и так нежно?.. И вдруг он явственно, хотя и тихо, произнес:
— Доминик…
Бланш отшатнулась от него. Если бы он проснулся и ударил ее… Если бы ее окатили ледяной водой с ног до головы, — это поразило бы ее меньше. Но это имя!!!
Желание королевы мгновенно исчезло. Одно слово герцога разрушило все волшебство, всю неповторимость этой минуты, когда она посчитала его своим и была так близко от сладостной победы. Но она потерпела поражение — самое ужасное в своей жизни! Она могла овладеть им, — но он принадлежал бы не ей… не ей он сдавался в плен, не ей отвечало его прекрасное тело. А Доминик де Руссильон!
Робер все же любил эту рыжеволосую девчонку! Теперь Бланш была в этом уверена!
Если бы он проснулся и сказал ей, что любит Доминик, — она бы все равно сомневалась в том, говорит ли он правду; если бы она увидела его в объятиях другой женщины, даже той же Доминик, — королева простила бы его, оправдав это похотью, которой подчинены все мужчиы.
Но де Немюр назвал имя Доминик во сне, не контролируя себя. Во сне солгать он не мог! Он любил Доминик!..
Бланш почувствовала, как застучала в висках прилившая к голове кровь. Ее затрясло, а пальцы рук конвульсивно скрючились. Приступ бешенства, не меньший, чем недавний приступ де Немюра, овладевал королевой. Из нежной Селены она на глазах превращалась в безжалостную Артемиду, которую злосчастный Актеон застал при ее купании в гроте, и которого разъяренная богиня превратила в оленя и отдала на растерзание его собственным собакам.
Да, Бланш была в похожем состоянии. Будь у нее в руках кинжал — она, возможно, зарезала бы своего спящего кузена. Будь при ней свора псов — натравила бы их на него.
Но королева подавила вспышку ярости. Она сказала себе: «Я отомщу им обоим! И своему кузену Роберто, и его любимой Доминик… Скоро, совсем скоро свершится моя месть!»
Пылающая и разгневанная, она быстрым шагом вышла из спальни Розамонды, которая вместе с Инес де Луна сидела на диванчике и показывала первой даме ее величества свою вышивку.
Розамонда была все это время как на иголках; разговаривая с Инес, она постоянно прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате. Но там царила мертвая тишина, которая страшила девушку даже больше, чем если бы оттуда раздались крики.