«Она влюблена в Черную Розу?.. Но он же муж ее сестры. Она видела его всего один раз в жизни, — Робер невольно думал о себе в третьем лице. — И при чем здесь тогда Рауль? Он — не Черная Роза, и никогда им не был.» С Доминик были сплошные загадки! И он не мог, как ни пытался, разгадать ее!
Одно Робер знал твердо. Она его ненавидела! И, хотя он и понимал причины этой ненависти, — те страшные слухи, что ходили о нем, о его склонности к насилию, о поруганной и выбросившейся из окна невесте, о королеве, наконец… Все же в глубине души его всегда теплилась надежда, что Доминик узнает правду, или сможет сама во всем разобраться, с ее умом, со склонностью к анализу.
Но в рыцарском зале, когда они оказались практически наедине, и он попытался признаться ей в своих чувствах… Какой безудержной яростью сверкнули ее темно-синие глаза! Как брезгливо искривились ее губы! В выражении ее лица он прочитал свой приговор… смертный приговор своей любви!
Де Немюр проиграл. «Рауль! Ты всегда завидовал мне. Моему богатству, моим титулам, моей власти, моей славе. Я презирал твои низменные чувства. А теперь я сам завидую тебе! Ты обошел меня, дорогой кузен. И слава, и богатства, и титулы, — я бы все это без сожаления бросил к ногам твоей невесты, почти уже жены. Но ничего этого ей не нужно. Рауль! Почему именно ты? Я отдал бы ее сам, сам проводил бы к алтарю, с улыбкой, без слова сожаления. Отдал бы любому… Но только не тебе, Рауль де Ноайль! Ты не заслужил такого счастья, зверь… негодяй… подонок!» Робер отшвырнул в угол комнаты третью опустевшую бутылку и взялся за четвертую.
О, он бы стал ее рабом, он растоптал бы свою гордость, унижался бы, как жалкий пес, который, побитый хозяином, скуля и поджав хвост, ползет, чтобы лизнуть кончик сапога своего повелителя. В затуманенном винными парами мозгу герцога вставали сцены его полного подчинения Доминик. Он бы спал у ее дверей, как собака. Целовал бы края ее одежды, следы ее ног. Если бы она приказывала ему молчать, — он молчал бы месяцами, годами; приказала бы ему поехать за чем-нибудь на край света, — он бы безропотно отправился в дорогу, как верный паладин, и не вернулся бы, не выполнив ее волю. Теперь де Немюр понимал Бланш, которая тоже готова была унижаться, чтобы сделать его своим.
Бланш! А не отправиться ли ему в Реймс, к королеве?.. Пусть хоть ОНА, наконец, станет счастлива, пусть исполнится ее заветное желание! Он поедет в Реймс, — и станет ее любовником! К тому же… К тому же Реймс довольно далеко от Парижа. Если де Немюр уедет — сейчас же! — то завтрашнюю ночь, первую брачную ночь Доминик и Рауля, он, де Немюр, не увидит! Не будет этой пытки… этой муки… этого ада!
Робер уже начал вставать со стула. Но какой-то внутренний голос, — даже не голос, а голосок, противный и писклявый, — пропищал ему в ухо: «Даже если ты и уедешь в Реймс, — ты все равно вернешься завтра вечером сюда, Робер де Немюр! Ты загонишь двух, трех лошадей, — но к ночи ты будешь тут, около этого окна!» Голосок был прав. И Робер сел вновь.
Голова его начинала немного кружиться. Он вытянул правую руку, чтобы посмотреть, не дрожат ли пальцы. Кажется, еще не дрожат. Он разглядывал эту, почти не действующую, руку, и думал о том, что прошло уже более шести месяцев с тех пор, как его ранили под Тулузой, а пальцы по-прежнему не слушаются. Он мог держать в правой руке меч всего несколько минут, а потом пальцы разжимались. Врач сказал, что это из-за разрезанного сухожилия, и что, при ежедневных тренировках, пальцы вновь обретут силу. Но де Немюр упражнялся каждый день, по нескольку часов — а толку было мало. «Надо поехать в Севилью. Там много мавританских врачей. Их восточная медицина и массаж помогли бы мне…»
Но мысль о руке была мимолетной. И вновь сознание его устремилось к ужасающей действительности. Любимая женщина выходит замуж! И сделать уже ничего нельзя… Ничего! Она любит Рауля. И совсем скоро будет принадлежать ему.
А ему, герцогу де Немюру, остается только сидеть здесь и пить в одиночестве. Боже, как он одинок!..
Робер обвел комнату начинавшим стекленеть взглядом. Она вдруг стала ненавистна герцогу, как и весь его роскошный дворец. «Я хочу уйти отсюда… Куда? Не все ли равно! Сесть на коня… Проскакать на нем двадцать, тридцать лье… Пока он не падет подо мной. Да… на коня! — И он снова начал подниматься. — Я одинок! Ни одна женщина не нужна мне, ни одна, только Доминик!..»