«Но почему именно она? Разве не все они, в сущности, одинаковы? У всех есть руки. ноги… грудь… бедра. И все остальное? — цинично начал рассуждать он. — В темноте лица их неразличимы. Ну, а я просто могу закрыть глаза. Быть может, я не люблю Доминик? Я просто хочу ее? А хочу потому, что у меня слишком давно не было женщины? Да… это так. Я об этом просто не подумал! Дело не в любви… А в желании! Мне нужна женшина — и, когда я удовлетворю свое желание, я и не вспомню про графиню де Руссильон, будущую герцогиню де Ноайль. Мысли о ней исчезнут, ревность пройдет, и мне будет все равно, что завтра она выходит замуж! Все равно, за кого! Я забуду о Доминик! Я освобожусь от ее чар!»
Он встал и слегка пошатнулся. Но сжал зубы и твердым шагом пошел к дверям, нацепляя на ходу черный плащ и пояс с кинжалом. К чертям собачьим!.. Он идет в бордель — и проведет там веселую ночь, ночь наслаждений и удовольствий, ночь плотских утех! И утром даже тень воспоминания о Доминик не проскользнет в его памяти!
…Де Немюр вспомнил еще, выходя, о маске. Знатные аристократы нередко посещали подобные заведения с закрытыми лицами. Как он ни ненавидел маскарады, — после того, что случилось с Эстефанией, после того, как ему пришлось носить маску более четырех лет, под именем Черной Розы, но он все же предпочитал пойти в бордель, оставшись неузнанным.
Пришлось вернуться и надеть черную маску. Теперь он был одет во все черное — с ног до головы. Герцог сам оседлал на конюшне своего гнедого, вывел его за ограду дворца и вскочил на него. В Париже было довольно много публичных домов. Де Немюр, конечно, бывал в них, и не один раз, и до поездки в Испанию, где он встретил свою первую любовь — Эстефанию. И после ее смерти, когда он приехал в столицу ко двору Филиппа-Августа, отца Людовика Восьмого. В последний раз герцог посещал подобное заведение, кажется, около шести лет назад. На Рю де Плезир… Да, это был бордель мадам Аллегры, один из самых изысканных и предназначенных исключительно для людей из высшего сословия. Туда он сегодня ночью Робер и отправится.
На колокольне церкви Сен-Жермен-л-Оксерруа било четыре часа, когда де Немюр осадил коня около двери заведения мадам Аллегры — весьма респектабельного вида двухэтажного дома. По обе стороны двери были зажжены факелы. Герцог ударил молотком по медной дощечке у входа, изнутри отворилось маленькое зарешеченное окошко, и позднего посетителя осмотрели с ног до головы. Затем дверь отворилась, и всадник въехал в довольно просторный двор. Подбежавший слуга помог герцогу слезть с лошади и сразу увел ее в конюшню. Другой слуга распахнул дверь, ведущую в так называемую приемную залу. Поездка верхом по свежему воздуху немного встряхнула сильно охмелевшего де Немюра; голова его начала проясняться. Но все же он все еще был пьян, хотя внешне этого почти не было заметно. Напиваясь, он бледнел; и сейчас смуглое лицо его было бледным, и серые глаза в прорезях маски посветлели и стали как будто стеклянными.
Но шел он твердым и ровным шагом, и язык его не заплетался, когда он, войдя в залу, отвечал на приветствие маленькой и полной мадам Аллегры, хозяйки заведения.
Это была жизнерадостная толстушка со всегда улыбающимся ротиком и нарумяненными пухлыми щечками. Фамилия ее вполне соответствовала внешности. (allegre — веселая).
— Монсеньор! — воскликнула мадам, спускаясь по широкой лестнице, покрытой красным ковром и ведущей в комнаты работавших в этом доме девиц. — Какой приятный сюрприз! — И она присела перед герцогом в низком реверансе. Если бы де Немюр был трезв, он, возможно, заметил бы, что, хотя губы толстушки и улыбаются, но как-то странно дрожат, и во взгляде ее больших карих глаз мелькнуло что-то, похожее на страх. Но Робер этого не заметил, хотя и обратил внимание на обращение к нему «монсеньор». Вряд ли мадам могла помнить герцога, через столько лет, даже с ее профессиональной памятью, и узнать его сейчас под маской. Скорее всего, она всех посетителей величала этим знатным титулом, чтобы подольститься к ним.
— Чего бы хотелось монсеньору? — продолжала мадам Аллегра.
Чего бы ему хотелось? Он криво усмехнулся. Чтобы здесь, и немедленно, появилась Доминик де Руссильон, а все остальное исчезло к дьяволу… вот чего ему хотелось! Но он сказал:
— Мне нужна женщина.
— О, конечно! — сказала мадам, — каких предпочитает монсеньор? Есть премилые девочки четырнадцати лет; если они староваты, имеются и двенадцати- и десятилетние. А четырем моим ангелочкам всего восемь, но, поверьте, они обворожительны и очень умны. Все сделают сами; вам не надо будет ничему их учить.