— Да… Это правда… Анри был лучшим, благороднейшим человеком на земле!
— Ну… Здесь я с тобой, извини, не соглашусь. Лучшим человеком на земле является, конечно, Черная Роза! — воскликнула, не сдержавшись, Доминик.
Розамонда удивленно посмотрела на нее:
— Черная Роза?.. Но при чем здесь он? Он же давно погиб?
— При том, Розамонда! При том. Ты, разве, не знаешь, КТО скрывался под именем Черной Розы?
— Нет. Я знаю, что Анри сражался вместе с ним. Он писал мне о Черной Розе. Но никогда не упоминал его имени. Кажется, это была какая-то тайна…
— Да, — прошептала Доминик, — тайна. — Ей неудержимо захотелось поделиться этой тайной с Розамондой. Открыть ей, что Черная Роза — Рауль. И что она, Доминик, уже четыре года является его законной женой, потому что вышла за него замуж, притворившись своей сестрой Флоранс. Она уже открыла рот, чтобы рассказать обо всем этом будущей сестре, — но в комнату вбежала камеристка Адель и, чуть не плача, сказала:
— Госпожа! До вашего венчания час с небольшим. Неужели вы не повидаетесь перед свадьбой с моей мамой — вашей старой кормилицей, с вашим молочным братом Пьером, с Филиппом?.. Они так надеются, что вы про них не забыли и навестите их!
— О да! Конечно! — воскликнула Дом. — Розамонда! Я съезжу к Элизе, Пьеру и Филиппу? На полчасика, не больше! Дай мне свой портшез!
— А вдруг ты опоздаешь к венчанию, Доминик? — встревожилась та. — Давай я поеду с тобой!
— Как я смогу опоздать? Тут ехать десять минут! Я вернусь скоро. И мы вместе поедем к церкви Святой Екатерины! Ведь и она совсем близко от королевского дворца!
Через пять минут Доминик в подвенечном уборе в портшезе герцогини де Ноайль четыре носильщика несли из королевского дворца к особняку отца на улице Амбуаз.
Элиза, Пьер и Филипп выбежали из дома навстречу роскошным носилкам. Доминик вышла из них, и верные ее слуги замерли, глядя на нее, прекрасную как никогда в жизни.
— Ах, госпожа Доминик! — воскликнула старая кормилица по-окситански. — Вот уж не думала, что увижу такую красоту! А платье-то!.. А драгоценности!.. — И она благоговейно прикоснулась к краю платья Дом сморщенной смуглой рукой.
Пьер и Филипп вообще ничего не могли выговорить, — они просто остолбенели.
— Мальчики, дорогие мои! Ведь это же я! — улыбаясь, сказала Доминик. — Я все та же. Ну, не стойте же как столбы, скажите хоть что-нибудь!
— Ох, госпожа… — с трудом вымолвил Пьер. — Вы самая красивая невеста на свете.
— И самая счастливая, милый Пьер! — рассмеялась Дом. — Помните, как я выходила замуж в Руссильоне? Теперь все иначе! Я выхожу за того же человека, — но теперь я его не ненавижу, — а обожаю! И нет в мире никого счастливее меня!
Она обняла их всех и расцеловала. У них было достаточно денег, и они могли вернуться в Руссильон, или остаться в Париже, — Доминик решила взять в Прованс, куда они с Раулем отправлялись завтра утром, после брачной ночи, только камеристку Адель.
…Теперь Дом надо было возвращаться во дворец к Розамонде. Девушка села в портшез и приказала носильщикам доставить ее обратно на остров Ситэ. Но, едва они завернули за угол, как портшез резко остановился, опустился на землю, затем послышались какие-то звуки, напомнившие шум короткой схватки, — и, прежде чем Дом догадалась выглянуть в окно и посмотреть, что происходит, дверцы распахнулись, и в носилки с двух сторон впрыгнули двое мужчин, настолько выразительной и ужасающей внешности, что Доминик моментально похолодела: это были самые настоящие грабители!.. Они уселись напротив Дом и молча уставились на нее. В руках у обоих были обнаженные ножи.
Оба были огромного роста, просто великаны, с широченными плечами и мускулистыми руками; один из них был мавр или что-то вроде этого, почти черный, абсолютно лысый, с маленькими темными глазами без ресниц и бровей и отвислыми полными губами; другой был светлокожий, но еще более страшный, — у него через все лицо, прямо посередине, шел безобразный рваный шрам, начинавшийся на лбу, деливший нос на две части и заканчивавшийся чуть выше верхней губы.
Наверное, даже встретившись с этими громилами где-нибудь на улице, в людном месте, Доминик бы испытала страх; что уж говорить об ее теперешнем состоянии, когда она оказалась с ними один на один в закрытых носилках, которые к тому же, явно бегом, носильщики — и наверняка уже другие — потащили неизвестно куда!..
Всю ее обычную отвагу как ветром сдуло, — она вжалась в спинку сиденья, с ужасом глядя на эти зверские физиономии и на их большие ножи, не в силах ни позвать на помошь, ни даже промолвить хоть слово. Один из громил, тот, что со шрамом, довольно кивнул головой и даже слегка улыбнулся, обнажив желтые огромные зубы, больше напоминающие клыки, и сказал басом: