Он открыл дверь. За нею на страже стояли двое рыцарей: граф де Бофор, юноша лет восемнадцати, красивый и высокий, и барон де Парди — коренастый и плотный, мужчина около тридцати пяти.
«Выбрать графа? Опять мальчик! Сколько их перебывало в постели нашей любвеобильной Бланки? Ничем хорошим это не заканчивалось. Они становились жадными… Им хотелось все больше почестей, титулов, богатств… Они кичились своим положением любовников королевы Франции. Нет, никаких смазливых юнцов! А де Парди? Он вдовец, бездетен. Мужчина в летах. С брюшком и лысиной — но это ему даже идет. И весельчак, к тому же, — я не раз слышал, как он от души хохочет. Из тех, у которых душа нараспашку… Попробуем!»
И карлик подошел к барону де Парди и сказал ему:
— Господин барон! Ее величество требует вас к себе! Следуйте за мной!
Де Парди изумленно вскинул густые брови; снял шлем с круглой лысоватой головы, отстегнул меч и отдал их графу де Бофору. И, гремя доспехами, отправился за Очо в опочивальню Бланш.
…Де Немюр между тем шел по потайному ходу. Несмотря на свое все ухудшающееся состояние, он ни разу не ошибся в поворотах и шагах, хотя и потерял по дороге свой колет и одну туфлю, и, в конце концов, достиг двери в Розовую комнату. Рычаг находился, как герцог и ожидал, тоже справа и, нажав на него, Робер открыл дверь и выбрался из лаза.
Де Немюра колотила дрожь, колени подкашивались, голова раскалывалась, и перед глазами плясали разноцветные круги, по внутренностям как будто почти без остановки пилили ржавой пилой, тошнота становилась невыносимой. Похоже, конец был уже недалек. «Очо! Неужели ты не мог дать мне быстродействующий яд? Долго ли я еще буду мучиться?..»
Тем не менее, Робер вовсе не был зол на карлика. Ведь тот спас его от бесчестия, которое ждало бы герцога, стань он любовником королевы. «По крайней мере, я умру неопозоренным этой связью», — думал де Немюр. Однако, он чувствовал, что до своих покоев уже не доберется. Тут он вспомнил о Розамонде де Ноайль. Ее комнаты были недалеко. И она могла, по крайней мере, облегчить последние часы его жизни, дав ему что-нибудь усыпляющее. «Да, уснуть… уснуть навсегда!» И Робер, шатаясь, как пьяный, направился к покоям Розамонды.
Розамонда и Доминик сидели весь этот вечер в гостиной на диванчике за вышиванием. Наступила полночь. Но ни герцогиня, мучившаяся всегдашней бессонницей, ни Доминик ложиться не собирались. Дом ждала известий от Очо. Карлик обещал сообщить ей, как пройдет свидание королевы и де Немюра. Девушка была вся как натянутая струна, вздрагивала при малейшем шорохе и настолько погрузилась в свои переживания, что несколько раз даже ответила подруге невпопад, удивив Розамонду, — ведь разговор шел о Рауле. А что могло быть важнее, по мнению герцогини, для Доминик, чем ее жених?
Розамонда очень переживала. Брат уехал пять дней назад. И ни одной весточки! Не произошло ли с ним что-нибудь? Конечно, он уехал не один, — в окно его сестра видела пять вооруженных до зубов людей… И все-таки сердце ее было не на месте.
— А ваше, дорогая Доминик? — спросила она девушку. Дом с готовностью подтвердила, что и она страшно переживает. И это была правда. Только переживала она не за своего жениха… А за его кузена. Интересно, думала Доминик, — что придумал Очо? И удастся ли карлику выполнить ее просьбу и помешать де Немюру? «Если герцог станет любовником Бланш… Нет-нет! Я даже думать об этом не хочу! Я умру… Тут же, сразу! Он не может так поступить! Ведь он не любит королеву… Он любит меня!»
Руки ее вдруг задрожали. Она укололась иглой, и быстро, пока не заметила склонившаяся над своим шитьем Розамонда, засунула палец с капелькой крови в рот.
К чему обманывать себя? Те три дня, что Доминик провела в замке Немюр-сюр-Сен, полностью изменили ее. Она больше не любит Рауля. Все меньше думает о нем. Он стал как бледный далекий призрак, ее жених, недавно столь любимый ею. Теперь в мыслях Дом безраздельно властвовал де Немюр.
«Как это могло произойти? И разве такое вообще возможно?.. Рауль — мой супруг. Разве Господь мог допустить, чтобы я вдруг разлюбила мужа, — и полюбила другого? Да, подобное иногда, конечно, случается… Таких женщин называют прелюбодейками. Их сажают в колодки, бьют плетьми и выставляют на городских площадях в назидание всем. Значит, и я заслуживаю такого наказания? Я тоже изменила супругу. Правда, пока лишь в мыслях, — но могла бы и по-настоящему. Стоило только де Немюру захотеть — и не остановиться… И я бы не устояла. Да, я бы не устояла перед ним!»
Эта мысль была кощунственна — и, одновременно, столь сладостна! Его поцелуи… его губы на ее теле… Его руки на ее груди… «Да, я совершаю страшный грех, даже вспоминая об этом! Но я не могу не вспоминать, Боже мой, не могу! Я — падшая женщина… Я пала… Рауль! Ты вернешься, — и как я смогу посмотреть тебе в глаза? Сказать, что я люблю тебя? Стать твоей женой? Когда я думаю лишь о твоем кузене!..»