Но затем мысли ее потекли по другому руслу. «У Робера был приступ безумия. Поэтому он и наговорил мне столько гадостей… Но он меня не убил, хотя и мог бы легко это сделать. Почему он оставил мне жизнь? Он перенес меня на постель… Значит, он держал меня в своих объятиях. Как жаль, что я была в обмороке и не почувствовала этого! Да, я уверена теперь… Он меня любит! Наверняка любит! Если бы король не был его кузеном и другом, — Робер давно бы принадлежал мне! Его останавливает лишь честь. Ах, как убедить его, что все это — честь, гордость, верность долгу — пустые, ничего не значащие слова! Только любовь должна владеть людьми! Только она! А что Робер мне наговорил, — я все это ему прощаю. Развратной… шлюхой… Зато как он был красив, когда все это кидал мне в лицо! Он, он один во всем мире осмелился сказать такое своей повелительнице и королеве!»
Она вспоминала, как герцог смеялся и бросал ей в лицо бранные слова. И вдруг почувствовала растущее возбуждение. «Пусть говорит что хочет! Извергает проклятия. Поносит меня как последнюю девку. Мне это даже нравится! Это лучше, чем слащавые стишки или песенки. Да, я хочу заниматься с ним любовью, — и пускай он в это время ругается, как сапожник!»
Бланш заерзала на стуле. Да, приближалась ночь, и ей хотелось мужской ласки… Мужских рук на своем теле… Мужчины внутри себя… Может быть, надо было все же взять в Шинон Рауля? Но нет. Рауля она сегодня не хотела. Никого, только своего кузена!
Робер вновь в подземелье. Надо пойти к нему. Поговорить с ним еще раз. Неужели она уедет, не добившись своего? Нет, нет, она чувствует, — победа близка! Быть может, одно слово… жест… знак…
И Бланш, сопровождаемая тем самым гигантом-палачом, которого Робер так и не задушил до конца и который полностью оправился, и дюжего стражника, несшего шандал с тремя свечами и поднос с дичью и вином, спустилась в подземелье.
Де Немюра приковали вплотную к стене, так что он мог шевелить только головой, за широко разведенные руки и за ноги. Он был все в той же камизе, испещренной бурыми пятнами засохшей крови и разрезанной на боку и около предплечья.
Герцог, казалось, спал, глаза его были закрыты. Но, когда Бланка осторожно приблизилась к нему и поднесла свечи к его бледному и ставшему вдруг как-то сразу изможденным лицу, длинные ресницы пленника дрогнули, и Робер открыл глаза, спокойно и без удивления взглянув на королеву.
— Как вы себя чувствуете, кузен? — ласково спросила Бланка. — Мы принесли вам еды. Да Сильва сказал, что вам необходимо подкрепиться. Право, поешьте! Тут дичь и вино. Вам освободят руки…
— Я не хочу есть, благодарю вас, мадам, — тихо ответил герцог. Что-то в его голосе заставило сердце королевы учащенно забиться… Да, он вновь был прежним Робером де Немюром, не тем безумцем, который перебил половину гарнизона Шинона! И еще — была в его голосе, как показалось королеве, какая-то тоска, какая-то безнадежность. Да, безусловно, он покорился и был согласен к сдаче… Наконец-то!
Она сделала знак своим людям, чтобы они оставили ее наедине с пленником, но ждали где-нибудь поблизости.
— Ну хорошо. Поедите потом. Вы ведь уже полностью пришли в себя, дорогой кузен? Скажите, вы понимаете, что вы совершили в припадке вашего безумия?
— Увы, мадам, — пробормотал герцог, — я этого не хотел… Извините меня.
Ага, он извиняется! Значит, скоро попросит пощады!
— Столько убитых… Искалеченных! И все это — дело ваших рук!
— Я готов выплачивать вдовам и детям этих несчастных пожизненный пенсион, — опустив голову, покаянно сказал де Немюр.
— Какая безграничная щедрость! — насмешливо воскликнула королева. — Ну, а за ваши слова… за все, что вы мне наговорили, вы тоже, я надеюсь, извинитесь?
— Конечно, мадам. Только не помню — что я говорил? — робко спросил он.
Она перешла на испанский:
— Вы назвали меня развратной… и шлюхой!
— И я должен перед вами извиниться? — Вдруг улыбнулся герцог. — Не собираюсь! Потому что это правда. И я готов повторить эти же слова хоть сто раз.
Она, пораженная, покраснела от гнева.
— Вы издеваетесь? Вы все это время издевались?..
Он засмеялся:
— А вы поверили! И уже торжествовали победу, ставлю голову на отсечение!
Бланка топнула ногой.
— Да что же это такое! Я прихожу к нему с миром… А он смеется надо мной!
— Я предпочитаю войну, — холодно сказал де Немюр.
Глаза королевы вдруг наполнились слезами.