Доминик заметила его колебания. Боже, какой он упрямый!.. И неподдающийся! Верно сказал Очо — «как тысяча севильских ослов.»
— Монсеньор!.. Вы все еще не доверяете мне? Устройте любую проверку. Задавайте любые вопросы. Я отвечу на все, — лишь бы убедить вас!
Де Немюр задумался. Мог ли он проверить еще как-нибудь, Мари-Флоранс ли перед ним? Он видел свою супругу всего один раз — в момент знакомства с нею. Но тогда они и тремя словами не обменялись. Он и голоса-то ее почти не слышал! А в капелле — она была в такой густой вуали, что под этой завесой могла находиться, в сущности, любая женщина. И во время венчания она отвечала священнику так тихо…
Было ли между ним, Робером, и Флоранс нечто такое, что объединяло лишь их? Что было известно лишь им двоим? И вдруг он вспомнил — те слова, которые он шепнул ей перед самым своим отъездом. Их слышать не мог никто… Кроме его супруги.
— Мадам, вы помните то, что я сказал вам, когда прощался с вами перед отъездом в Каркассон?
Конечно, Доминик помнила! Еще бы она забыла! Весь тот ужасный, — вернее, казавшийся ей тогда ужасным, — день врезался навсегда, во всех мельчайших деталях, в ее память.
— Если я произнесу те слова… Вы мне поверите? Поверите, что я — ваша жена?
— Да, поверю.
— Поклянитесь. И поклянитесь в том, что не снимете с меня маску.
— Клянусь. — Да, Робер чувствовал, что нашел правильное решение. Кольцо и документ можно было похитить у его жены. Она могла сама оставить их в Руссильоне, уходя в монастырь, так же как и Снежинку. Но те слова… Вряд ли Флоранс повторила их кому-нибудь!
— Вы наклонились ко мне, — медленно промолвила она, прикрыв глаза, ощущая, как воспоминание о своем венчании вновь охватывает ее. — Поцеловали мне руку… И шепнули: «Я вернусь, мадам, клянусь честью, и докажу вам, что я вовсе не тот монстр, каким все меня считают… Дождитесь меня!»
— Да. — Его голос дрогнул. — Я сказал именно это. Значит, вы… вы — Мари-Флоранс?
— Не нужно имен, монсеньор. Просто — ваша жена. Ваша супруга. Которая так долго ждала вас. И пришла к вам сама, чтобы стать ею по-настоящему.
Доминик глубоко вздохнула. Теперь, когда он поклялся, все становилось гораздо легче. Кажется, она все-таки убедила его!
Девушка поставила свечу на пол и развязала шнурки белого плаща. Он упал сзади к ее ногам. И на ней осталась лишь грубая серая холщовая рубашка. Доминик потянула тесемки и плавными движениями, как купальщица, раздевающаяся перед заходом в воду, спустила рубашку вниз. До талии… Еще ниже… Когда холстина сползла до колен, девушка переступила длинными ногами, — и мешковина осталась лежать на темно-синем ковре.
Дом стояла нагая, но не прикрывалась руками. Де Немюр был ее муж, и ей нечего было стесняться его… Ведь и он был обнажен.
А он не сводил с нее глаз. Ловил каждое ее движение. Ибо тело, которое скрывалось под этой серой рубашкой, было самым прекрасным, самым обольстительным из всех виденных им женских тел. Устоять и не поддаться этому видению сладострастия мог только святой. А де Немюр не был святым. Доминик видела, как вздымается его грудь… Как горят его глаза… И, наконец, как растет и поднимается то, что, по рассказам мальчиков, и делает девушку женщиной, а невесту — женой.
«Боже, — подумала она в некотором смятении, но все же стараясь не терять чувства юмора, — ведь это в сто раз больше и длиннее пальца герцогини де Луна! Как же это все войдет в меня?»
— Дайте мне руку, монсеньор, — слабым голосом сказала она. Де Немюр вздрогнул. Это был голос Доминик! Он опять заколебался.
— Дайте! — Теперь она потребовала — и уже громче и настойчивее. Неужели он отступит… сейчас? — Или я уйду.
— Нет, не уходи! — Он поспешно протянул руку и привлек ее к себе на постель. — Не уходи… Останься! — Он тут же оказался сверху. И начал целовать ее податливое белое тело. Однако, герцог все еще контролировал себя. И теперь, когда она лежала под ним, и он чувствовал запах и вкус ее кожи и волос, он опять был почти уверен, что это все же Доминик. Ибо ни от одной женщины не мог исходить такой божественный аромат.
Получается, что он, де Немюр, изменил своей клятве? Но нет! Он не войдет в нее, пока не убедится, что это не любовница Рауля. «Если она — не девственница… Я остановлюсь!» — сказал он себе. Однако, сознание того, что под ним лежит именно Доминик, сделало Робера почти грубым, каким он никогда еще не был с женщиной. Он уже не старался доставить ей удовольствие — ей, бессчетное число раз принимавшей его кузена. Она этого не заслужила!