— Сегодня важная игра?
Мариса входит в комнату и глядит на меня. Наблюдает, как я обливаюсь потом. Слушает, как тяжело я охаю. Видит, как проявляется моя боль.
— Уф-ф.
Раз-два, вверх-вниз, мои брюшные мышцы напряжены — я стараюсь двигаться в ускоренном темпе, пока она смотрит, естественно; пытаюсь произвести впечатление: ведь я мужчина.
Мариса встает на коврик, тренировочный коврик, прямо надо мной, и смотрит сверху вниз; позиция, в которой мы очутились сегодня, весьма любопытна, и я разом забываю про все свои заботы. Мариса отлично выглядит с любого ракурса. Если бы, если бы я когда-нибудь занялся с ней сексом — это всего лишь фантазия, не забывайте — и оказался снизу, то все открылось бы мне именно с этого ракурса. К подобному ракурсу легко привыкнуть. К любому положению вещей можно привыкнуть.
— Будь осторожен, не выбейся из сил до игры. Запыхавшемуся там делать нечего. Прибереги малость рвения на беготню по полю. Хочешь чаю? Я как раз собиралась отнести чашечку Асами, хотя она, скорее всего, пить не станет: да, иногда она пьет, а иногда нет. Но я все равно оставлю у кровати, на всякий случай, на случай если ей захочется глоток. Думаю, попробую сегодня уговорить ее принять ванну. Она сможет. Сможет. Сможет принять ванну. Хочешь чаю? А вообще тебе надо бы поплотнее позавтракать. Подготовиться хорошенько. И душ принять перед уходом, ты весь потный, посмотри на себя. А после игры тоже будешь весь потный, и опять придется топать в душ. Ха-ха. От душа к душу. Наверное, мужчины вроде тебя сильно потеют.
— Угу.
Да. Я потею. Я мужчина, и я потею, пот сочится из каждой поры, с каждым движением все обильнее.
Внезапно она оказывается возле меня на коврике. Там и для одного едва хватает места, но вот она рядом со мной на коврике, нас уже двое. Почему бы нам не оказаться в такой близости, в таком положении? Мы еще ни разу не сближались настолько. Что на нее нашло?
— Не знаю, как ты делаешь все эти упражнения? Ну, подвинься, дай и мне попробовать.
Ракурс, с которого мне открылось бы все. Зрелище, к которому легко пристраститься.
Мариса вытягивается на коврике, а потом пытается приподнять туловище, напрягая брюшные мышцы. Ничего не получается. Она смеется. Устраивается поудобнее и пытается еще раз, охает от натуги, а потом начинает смеяться над собственной неудачей. Быстро же она выдохлась.
— Бесполезно, — ухмыляется она.
Я и сам ухмыляюсь. Забыл, как это тяжело, особенно для нетренированного новичка. Наверное, я привык к подобной физической активности и должен поддерживать себя в форме, чтобы доказать своим ученикам всю важность упражнений, чтобы не выглядеть лицемером, чтобы…
Она пытается еще раз. Я вижу, как колышутся груди у нее под свитером, ее большие тугие…
— Бесполезно. Никуда не годится, — говорит она со сдавленным смешком.
Я пытаюсь подавить надвигающуюся эрекцию. Хочу, чтобы Мариса ушла. Чтобы убралась отсюда сейчас же. Может, я выпью чаю.
— Последний раз, — говорит она, снова делает рывок и, не удержав равновесия, неуклюже валится набок, прямо на меня.
— Извини, дорогой, — говорит она, по-прежнему весело хихикая и с трудом переводя дыхание. Это смех глупой девчонки, подростка в школьном коридоре — я слышу его все время — нервный смех, смех, оповещающий всех, что она наделала ошибок и сама это знает, но ни в коем случае не виновата, всего лишь чересчур увлеклась, так что на самом деле никаких ошибок нет, а просто так сложилось.
Я тоже начинаю смеяться, надеясь, что она не заметила моего возбуждения. И в то же время коварно надеясь, что заметила.
Асами лежит в постели, перевернувшись на спину, с широко раскрытыми глазами и слушает радио. Сигнал еще поступает. Еще доходит до нас. Прием частенько барахлит, возникают помехи, доносятся всякие обрывочные звуки, негритянские песни, репортажи, голоса и музыка, короткие пиканья и фортепианные сонаты. Заслышав снизу смех и оханье, она протягивает тонкую руку и выключает приемник. Рука у нее такого же размера и цвета, как у киношных инопланетян, внеземных существ из какого-нибудь запредельного мирка, исхудалых монстров, чьи движения заторможены и разболтаны, а кожа сухая и дряблая, словно у варана. Выключив приемник, она засовывает руку обратно под одеяло. Пытается сосредоточиться на неведомых звуках, доносящихся снизу. Сконцентрироваться. Не пропустить ничего. Слышит охи, вздохи, хихиканье, а потом смех. Таращится в потолок, потом ее глаза закрываются, и она проваливается в сон, в сон про человека, который целиком вырезает дремлющую деревню.