Понятия не имею, где они всего этого набрались: этот причудливый язык, эти диковинные мысли — и откуда им известно о моей семье? И эти призрачные голоса, откуда…
Все это очень настораживает, этот переход от девичьей влюбленности к чему-то поистине… пугающему. Им обеим всего по шестнадцать лет, я знаю, и однако…
Откуда они… как они разузнали о моей жене?
— Все это зашло чересчур далеко! Если вы сейчас же не оденетесь, мне придется позвонить в полицию, и тогда…
— Полиция, как и все остальное, давно сгинула. Только мы и остались, Томбо. Все зависит от нас. Вы должны соединиться с нами. Наполнить своим семенем. Мы начнем все заново, такую кашу заварим — новое селение, новая страна, и вы во главе. Придумаем себе герб. Стрекозу. На футболках. Я отлично режу футболки. Я умею шить.
Шить? Во главе?
Почему они меня так называют? Никто меня так не называет. Меня зовут не так. Меня зовут…
— Вы нас слушаете?
— Тогда вашим родителям. Я позвоню вашим родителям.
Я хочу, чтобы они обращались ко мне правильно, называли меня правильным именем, хочу напомнить им, что когда-то эта страна славилась соблюдением приличий, всеобщей учтивостью, но сейчас не самое подходящее время для лекции, на повестке вопросы поважнее. Обе они голые, с каждой минутой холодает, и если они поскорее не оденутся, то простудятся насмерть.
— Здесь не поймать сигнал, любовь моя, — говорит Сиори. — И откуда вы узнаете номера наших родителей? Они сами собой проникнут вам в голову, как по волшебству? Волшебные номера, Томбо? Ведь наверняка не все родители занесены в этот ваш маленький девайс?
Та, что пониже, Маки, смеется. Смеется надо мной. Проказливая крошка. Так вот чем я стал? Посмешищем. Похоже, так и есть. К этому все и шло. С самого начала.
Она дрожит. Ей нелегко приходится. Однако обе стоят на своем.
— Давайте. Идите к нам.
Маки, да, так ее зовут, Миками Маки, вся дрожит, но держится мужественно. Это тебе не среднестатистические подростки. Они упорные. Если бы я знал, что за темные реки протекают у них внутри, если бы мог…
Я похлопываю себя по нагрудному карману, обшариваю все свои карманы.
Они хотят, чтобы я посмотрел на их тела, тактика слишком очевидная. Вместо этого я пристально смотрю им в глаза. От одной пары мерцающих глаз (что за устройство у них внутри? Прибор ночного видения?) перехожу к другой паре мерцающих глаз. Маки дико склабится, несмотря на дрожь, неукрощенная, неукротимая, и кажется, что она будет рада, если прямо сейчас или сама убьет кого-нибудь, или кто-нибудь убьет ее. Что такое с этими двумя? Как так получается, что с любым своим учеником я могу сохранять хладнокровие, а когда появляются эти суккубы, моя кровь вскипает? Что за чертовщина, что за…
— Давайте.
Красной нет. Нет красной. Нет даже желтой. Куда делись мои карточки? Как мне вести игру?
Я почти готов поддаться. Почти готов покориться. На миг едва не теряю хладнокровие. Смотрю на их тела, пробегаюсь взглядом по упругой коже, что обтягивает их юные кости, и глаза предают меня, вопреки всем моим усилиям — их не оторвать от их стройных фигурок (глаза вращаются в орбитах? Голова кружится от смущения?), и я почти, почти готов уступить. Но я спасен. В самый последний момент.
Моя шлюха.
Рядом со школой, на темной пустоши появляется Марина, выходит на опушку леса, где может произойти все что угодно, где может начаться сказка — или, скорее, закончиться.
Марина возникает внезапно, она выглядит выше обычного, а длинное непромокаемое пальто свисает с ее худощавого тела, словно плащ супергероя, двигается она плавно, как Майя. Все хорошие женщины — супергерои.
Как?
Почему она здесь?
— Вышла прогуляться, господин Важка. Услышала молодые голоса. И подумала, что происходят какие-то неприятности.
Шлюха Марина знает толк в неприятностях. У нее на них чутье. Она, разумеется, ввязывалась в них бессчетное количество раз; да и сейчас ввязывается.
Но я рад, что вижу ее.
— Какие-то проблемы?
Только сейчас она обращает внимание на двух девиц, быстренько спрятавшихся за моей машиной, замечает их мерцающие глаза, звериные глаза, исполненные страха.
— Что это за девицы? Почему голые?
Не знаю, хочется ли Марине засмеяться или нет, ситуация такая нелепая (добро пожаловать в мою жизнь), но на ее лице — сосредоточенность, которую сменяет гнев — будто это я виноват.