Выбрать главу

— И еще прибавь так, — снова встревал отец, — так прибавь: «Ты что, хочешь братца своего облагодетельствовать? Он с тобою вон как поступил, а ты хочешь, чтоб он меня выгнал, как собаку?» И дождешься! Как собаку, выгонит, пинком в зад, и нас выставит за тобой следом.

Джерландо не отвечал. Советы матери раздражали его, но в то же время доставляли какое-то удовольствие, точно щекотка. Мрачные предсказания отца сильно его пугали и злили. Что же ему делать? Он знал, что разговор будет очень тяжелый; знал также, что без этого не обойтись. Ничего не поделаешь, попытаться надо.

Теперь Элеонора выходила к столу. Однажды, за ужином, она заметила, что он напряженно уставился в скатерть, и спросила его:

— Почему ты не ешь? Что с тобой?

Хотя Джерландо ждал этого вопроса и даже сам пытался вызвать его своим поведением, он не смог ответить так, как научили родители, и неопределенно махнул рукой.

—. Что с тобой? — настаивала Элеонора.

— Ничего, — в замешательстве ответил Джерландо. — Отец пристает...

— Опять со школой? — улыбнулась она, надеясь вызвать его на разговор.

— Нет, хуже, — ответил он. — Пристает... Он ко мне пристает, чтоб я о будущем позаботился, говорит — сам он старый, а я вот ни на что не гожусь... Пока ты здесь, оно конечно... а вот потом-потом, говорит, останусь ни при чем...

— Скажи отцу, — серьезно ответила Элеонора, прикрывая глаза, чтобы не видеть, как он покраснел, — скажи отцу, пускай не волнуется. Я обо всем позаботилась. Раз уже речь зашла об этом, так знай: если я умру — все мы во власти божьей, —: в моей комнате, во втором ящике комода, под желтым корсетом, лежит письмо на твое имя.

— Письмо? — переспросил Джерландо, вконец смутившись.

Элеонора кивнула.

— Да. Можешь быть спокоен.

На следующее утро Джерландо, радостный и веселый, отправился к родителям и передал им свой разговор с Элеонорой. Но они — в особенности отец — были недовольны.

— Письмо, говоришь? Все штучки!

Что это за письмо такое? Надо думать, завещание. Оставляет, значит, свое состояние мужу. А вдруг оно не по форме написано? Да уж разве женщина напишет как следует! И без нотариуса оно силы не имеет... А ведь братец-то судейский, он их по судам затаскает!

— В суде правды не жди. Боже тебя упаси судиться! Не для нас это, бедняков. Они там со зла все наизнанку вывернут, черное белым назовут, белое — черным.

А может, его там и нет, письма этого? Просто так сказала, чтоб отстал.

— Ты что, видел его? Не видел. Вот то-то и оно. Был бы у вас ребенок, тогда другое дело. Ты не давай себя надуть. Слушайся нас! Ребенок, понимаешь? А то — письмо!

И вот однажды вечером, когда Элеонора, по обыкновению, сидела у обрыва, перед ней внезапно появился Джерландо.

Она зябла и куталась в большую черную шаль, хотя февраль был очень теплый и в воздухе уже пахло весной. Внизу, под обрывом, зеленели хлеба; море и йебо на горизонте окрасились в нежный розовый цвет, быть может, слишком бледный, но необычайно красивого оттенка; далекие деревни, не освещенные солнцем, блестели, словно игрушечные.

Она устала любоваться в тишине этой волшебной гармонией красок и приникла головой к стволу оливы. Черную шаль она накинула на голову, от этого ее лицо казалось еще бледнее.

— Что ты тут делаешь? — спросил Джерландо. — Ты сейчас похожа на скорбящую Божью Матерь.

— Я смотрела... — ответила она, вздохнула и прикрыла глаза.

Но он начал снова:

— Если бы ты знала, как... как тебе хорошо так вот... эта черная шаль...

— Хорошо? — грустно улыбнулась Элеонора. — Мне просто холодно!

— Нет, я не про то... Хорошо... хорошо... к лицу, — сбивчиво пояснил Джерландо, опускаясь на землю.

Она закрыла глаза и улыбнулась, чтобы не расплакаться. Внезапно нахлынули воспоминания о впустую пропавшей молодости. В восемнадцать лет она действительно была красива, так красива!

Внезапно несмелое прикосновение нарушило ее мысли.

— Дай мне руку, — попросил он, глядя на нее снизу вверх загоревшимися глазами.

Она поняла, но притворилась, что не понимает.

— Руку? Зачем? — спросила она. — Мне тебя не поднять, у меня сил не хватит. Я и сама еле двигаюсь... Поздно уже, идем.

И встала.

— Я не к тому сказал, — пытался он объяснить. — Посидим вот так, в темноте... Хорошо тут очень...

Он пытался обнять ее колени, судорожно улыбаясь пересохшими губами.

— Нет! — крикнула она. — Ты с ума сошел! Пусти!