— У французов отобьем, — пообещал Войцех, — пусть здесь подождут.
— Зато егеря гаубицу на Люнебургской дороге захватили, — обрадовал командира Дитрих, — сейчас пушкари подоспеют, развернут на Пешё.
— А ракеты-то мимо пролетели, — добавил разочарованным голосом Эрлих, — зря англичане старались.
— Что я тебе говорил? — усмехнулся Войцех, глядя на Дитриха. — Жаль, пари не успели заключить.
— Не поздно еще, — подмигнул фон Таузиг, — что ставишь?
— Проигравший приглашает Клерхен танцевать, как только представится удобный случай! — задорно предложил Шемет.
— Черт! — прошипел Дитрих. — Другого способа самоубийства не нашлось? Ну, да ладно. По рукам.
Слева запела труба. Кавалерия Лютцова снова ринулась в атаку. Справа сиял золотым шитьем ментиков Третий гусарский эскадрон Королевского Германского Легиона, ганноверцы, состоявшие на службе у британской короны. Слева пестрая казачья лава с посвистом и гиканьем неслась, наклонив легкие пики. Артиллерия била по окруженным французам картечью со всех сторон, но отвечал ей только ружейный огонь, все французские пушки уже были в руках нападающих.
В сгущающихся сумерках пронеслись огненные полосы, ракеты Конгрива, наконец, нашли свою цель, и французы, охваченные паникой, бросились врассыпную, побросав оружие.
— Шемет, можно я тебя прямо сейчас пристрелю? — грозно вопросила Клара и, не дожидаясь ответа, снова умчалась вперед, ведя за собой палящих из карабинов на полном скаку фланкеров.
— Успеешь! — усмехнулся вслед девушке Шемет.
Прямо на него вылетел молодой темноволосый мужчина в нарядном мундире с золотыми генеральскими эполетами. Зазвенели сабли, кони заплясали под седлом, приноравливаясь к движениям всадников. Скрестились клинки и взгляды, противники по достоинству оценили друг друга и уже не замечали кипящей вокруг сечи, охваченные горделивым соперничеством равных в мастерстве и ловкости бойцов.
Войцех нырнул под сияющую дугу французской сабли, выпрямился, в последний миг отразил тяжелый удар, отбив клинок врага высоко вверх, замахнулся. Раздался выстрел, конь под генералом зашатался и упал, и сабля, нацеленная врагу в шею, разрубила эполет, неглубоко войдя в плечо. Француз свалился с коня, и Войцех легко спрыгнул с Йорика, приставляя острие сабли к горлу упавшего врага.
— Вы мой пленник, мсье, — довольно улыбаясь, заявил он.
— Шемет, ты цел? — обеспокоенно спросила подъехавшая к нему Клара. Карабин в ее руках еще дымился.
— Шемет? — прохрипел француз и, почему-то, криво усмехнулся. — Я сдаюсь, господин лейтенант. Можете забрать мою саблю.
— Ваше имя, господин генерал? — учтиво поклонившись, спросил Войцех, принимая оружие из затянутой в белую перчатку руки.
— Мельчинский, — генерал поднялся, опираясь на протянутую недавним противником руку, — генерал-майор Витольд Мельчинский.
На бледном уставшем лице генерала, под темной шапкой буйных кудрей горели до боли знакомые Шемету черные глаза. Но где он мог их видеть, Войцех так и не вспомнил.
Изрядно потрепав противника и захватив множество пленных, Вальмоден отступил через Демиц за Эльбу. На левом берегу остались три казачьих полка Тетенборна, батальон Рейхе и Лютцовская кавалерия. Сам фон Лютцов, получивший к тому времени чин подполковника, в бою был ранен дважды и находился в полевом госпитале, в местечке Данненберг. Через пару дней, оставив эскадрон на фон Таузига, Шемет отправился туда, проведать командира. Лютцов чувствовал себя уже много лучше и сердечно поздравил молодого офицера с победой и, в особенности, с почетным пленником.
К пленнику Войцех после беседы с фон Лютцовым и отправился. Польская фамилия и неуловимое сходство с кем-то, кого Шемет никак не мог вспомнить, возбуждали его любопытство. Да и учтивость требовала справиться о здоровье раненого им противника.
В госпитале, несмотря на сырую осеннюю погоду, серым маревом накрывшую Данненберг, было жарко и душно. Раненые лежали в тесноте, на несвежих постелях, но бинты были чистые, а местные женщины и девушки ловко сновали между койками, разнося воду и лекарства.
Постель генерала Мельчинского, из уважения к его высокому чину, задвинули в угол, чтобы поменьше беспокоить раненого. Войцех приметил его буйную черную шевелюру от самой двери, приветственно помахал рукой и начал пробираться к генералу.
— Благодарю вас, мне намного лучше, — на изысканнейшем французском сообщил генерал, — кажется, ваш товарищ вовремя подстрелил моего коня, иначе мы бы с вами не беседовали.
— Хотите лично поблагодарить его, господин генерал? — усмехнулся Войцех.
— Право, не стоит, — ответил Мельчинский, — коня мне жаль, добрый был конь, много дорог вместе прошли.
Он повернулся поудобнее и тихо добавил:
— Впрочем, я выздоравливать не тороплюсь. Учитывая мое происхождение, дорога меня ждет, по всей видимости, дальняя и холодная. В Сибирь. А здесь мало ли, как Фортуна повернется.
— Надеетесь, что отобьют? — холодно поинтересовался Войцех.
Мельчинский равнодушно пожал плечами.
Пустой разговор начал утомлять Войцеха, и он огляделся, ища предлога поскорее удалиться. На соседней койке заворочался и застонал раненый.
— Удивительное терпение, — заметил Мельчинский, — ногу раздробило картечью, тут и мужчина бы в голос кричал, а она молчит и улыбается.
— Кто она?
— Девушка это, — вздохнул Мельчинский, — товарищи к ней приходили, ваши егеря. Я их разговор слышал. Под мужским именем она там служила, до последнего никто не догадывался. Август Ренц. С поля боя раненого товарища пыталась вынести, тут ее картечной пулей и зацепило. Доктор только ее пол и открыл. Элеонора ее настоящее имя. Элеонора Прохазка.
— Я запомню, — кивнул Войцех и, чуть помешкав, добавил, — коня вашего тоже ведь девушка подстрелила, господин генерал. Корнет Клара Лампрехт, командир фланкеров. Но она свой пол не скрывает. Замечательная девушка.
— Ваша невеста, господин лейтенант? — язвительным тоном спросил Мельчинский. — Война, понимаю. Трудно без женской ласки.
— Клара — мой друг, — Войцех поднялся, собираясь уходить, — кабы не ваше ранение…
— Вызвали бы меня на дуэль? — рассмеялся Мельчинский и тут же поморщился, боль в раненом плече дала о себе знать. — Не стоит, господин лейтенант. Я не стану с вами драться. Но прошу простить меня за непочтительные слова о мадмуазель корнет. Почему бы и не друг? А невеста у вас есть, господин лейтенант? Может, дома кто ждет?
— Была, — неожиданно для себя ответил Войцех, снова присаживаясь на край постели. — Я думал, что была. Но ей нужны были только деньги да титул. Все они такие.
— Так уж и все? — в голосе генерала гнев мешался с насмешкой. — Что ж, пану виднее. Пан Войтусь в женщинах разбирается, как никто.
В черных глазах Мельчинского блеснул огонек, лукавый, дерзкий, знакомый.
Войцех вздрогнул.
— Как здоровье пани Жолкевской? — спросил он по-польски. — Все ли благополучно в Жолках?
— Каролина в Париже, с мужем, — тихо ответил генерал, словно и не удивился неожиданному вопросу, — В России им более нет места. Да и в Польше тоже. Как и мне, пан Шемет, как и мне.
— Рад за нее, — холодно ответил Войцех.
— Думаешь, драться с тобой буду? — жесткая усмешка искривила красивые губы генерала. — Не ты у нее первый, не ты последний.
Во рту стало кисло от накатившей злобы. Не той, звериной, а полузабытой, детской, что бывает от горьких и несправедливых обид.
— Пан Жолкевский пусть счетом беспокоится, — с вызовом ответил Войцех, — он товар покупал, ему и стеречь.
— Да что ты понимаешь, мальчишка, сопляк! — генерал дернулся, и свежая кровь окрасила бинты на левом плече. — Думаешь, на деньги Линуся польстилась, на имя славное? Дурак ты, дурак как есть.
Он откинулся к изголовью и тихо заговорил.
— Она в ноги родителям падала, просила дозволения за пана Сигизмунда выйти. За ним тенью ходила, когда в гости приезжал. В рассказы его влюбилась, о Рацлавицах, о Костюшко, о славных битвах и горьких поражениях. Пан Жолкевский долго не решался руки ее просить, стар он, в боях изранен. Да только кто ж устоит, когда такая панна сама на шею вешается? И никто ей не решился сказать, что дальше с ней будет. Что супружество — это не рассказы у очага, не скачка по осеннему лесу, не прогулки в санях. А потом уж поздно было. Таять Линуся стала, глаза потускнели, улыбка пропала. И молчала, молчала. Ни мне, ни матери, ни отцу — ни слова. Мужа ласковыми словами осыпала, глаз не сводила. А только пан Сигизмунд умен оказался, умнее всех нас. Да и не скроешь такого, это при людях любовь можно сыграть, а вот наедине… Вывез он Линусю в Вильно, зажили открытым домом. Молодые офицеры, светские щеголи — всем были рады. А пан Жолкевский все чаще в имения свои отлучался, Линусю одну в Вильно оставлял. И никогда не спрашивал ни о чем.