Бугор сказал, пряча душевное неудобствие в равнодушие будничных слов:
— Я иду на вахту подписывать акт. Бригаду поведёт Упоров.
«Хорошо, что они не сцепились, — подумал с облегчением Вадим. — Не хватало ещё драки в такой момент. Чарли был весёлым и не подлым. Год до свободы оставался. В часах походить вздумалось. Всю жизнь — в лаптях. Вкусней картошки ничего не ел, а часы ему подавай! Год — до свободы! На цыпочках бы ходил, шёпотом разговаривал…»
Он вроде бы и сам мыслил шёпотом, а от чужой, уже никому не нужной свободы заволновалась грудь. Зэк старался не думать о ней, старался увести мысли к своим невесёлым делам, но она притягивала их к себе, как будто это он потерял свободу, а не покойный Чарли.
И тогда зэк поднялся, чтобы расстаться с той напастью, перехватив кружку с чифиром, сделал свой глоток, вернув её Ключику, подал команду:
— Пойдём, ребята. Жаль, Саню помянуть нечем…
— Печку гасить будем али нет? — спросил Верзилов, натягивая на голову подшитую невыделанной кошкой будёновку.
— Подопри кочергой. Пусть горит.
Упоров поступил так, как иногда поступал бугор, нарушая технику пожарной безопасности, но сохраняя тепло для следующего утра, чтобы не начинать его с дрожащими от холода руками.
— Федор, — Упоров слегка дёрнул за рукав Гнускова, когда они уже подходили к вахте. — Напомни мне завтра: хочу обложить печь кирпичом. Будет дольше держать тепло.
— И дольше накаляться, — возразил Гнус, мрачно вспоминая о сгоревших сапогах.
— Я её всё-таки обложу, а ты потерпишь…
Утром произошло событие, которое администрации удалось сохранить в тайне до самого начала. И как потом думали — это был просчёт воров, не сумевших путём разобраться в кознях чекистов. Воры проспали, но страдать пришлось не только им. Ну, да лучше рассказывать все по порядку.
Шёл развод. Обычный, только без оркестра из-за стоящих холодов. Начальник лагеря прервал рапорт дежурного, протянул руку начальнику режима. Равнодушно выслушал его и так же равнодушно подписал протянутые им бумаги. Возможно, в том и была вся их хитрость: решить вопрос без предварительного обсуждения в течение одной минуты. Затем Оскоцкий поманил пальцем краснощёкого красавца шофёра, которому зэки писали любовные письма, тем же пальцем указал ему на вахту, куда, раскланявшись с начальником лагеря, направился сам.
Дежурный сделал положенное для серьёзного момента лицо и, поддёрнув рот к левому уху, крикнул
— Смирно. Слушай приказ по трудовой колонии особого режима №037. Согласно распоряжению начальника управления Западных лагерей полковника Точкина откомандировать на прииск «Ягодный» сто пятьдесят…
Над плацем пронёсся шумок, заволновались зэки:
— Трюмить гонят! Там же сучня с беспределом вперемежку.
И разрозненные голоса начали сплачиваться в тяжёлый гул протеста, из которого то и дело летели матерные крики с угрозами.
«Воры спохватились, — усмехнулся Упоров, наблюдая за тем, как идёт быстрая, слаженная работа по накалу обстановки. — Теперь буза начнётся».
Подполковник Оскоцкий поморщился, остановился. Он послушал шум, стоя с опущенной головой, и решительно вернулся назад. Подойдя на короткое расстояние к строю, произнёс без высоких интонаций, но так, что каждое слово, произнесённое им, звучало весомо:
— Прекратите истерику! Речь идёт только о специалистах, а не о разных там группировках и шайках. С ними мы способны справиться сами. На Ягодный уходят заключённые, имеющие опыт подземных работ Кто хочет высказаться?
Ответом было молчание. Даже воры затаились
— Продолжайте, лейтенант! Старшины, обеспечьте порядок. БУР примет всех желающих
Подполковник ковырнул носком сапога снег, встал перед строем, сложив за спиной руки в меховых перчатках.
Дежурный начал читать фамилии тех, кто должен был уйти на Ягодный, где планировалась нарезка трех шахт.
Упоров напрягся, сознавая, что бессилен вмешаться в событие, а оно может стать приговором, составленным по всем правилам теми, кто желал бы с ним рассчитаться за прошлые грехи. Как он не удосужился подумать об этом раньше и что-нибудь предпринять? Ведь дело-то шло именно к этому, внешне незначительному, акту, прикрывающему казнь. И надо было думать! Что же теперь, что теперь, когда до решения твоей судьбы остаются считанные секунды?
На исходе терпения, загнанный в полную неизвестность, зэк не нашёл другого утешения и произнёс:
— Господи… Господи! — произнёс он вторично, но не покорно, как того требовал отец Кирилл, потому повторил на выходе, освобождая душу от посторонних волнений. — Господи! Даруй мне смерть не позорную!
А ещё через несколько мгновений услыхал свою фамилию, произнесённую тем же скрипучим голосом дежурного, и сердце откликнулось предательски острыми толчками. И плоть, что была на нём, вдруг от него же отстранилась, а он, уверовав в её смердящее будущее, решительно потерял к ней интерес, думая над тем, как все это произойдёт…
«Вначале они отрубят тебе руки, — тут зэк заметил, что смотрит на большие рукавицы и боится шевельнуть пальцами, словно их нет там, под тонким сукном и стёганой ватой. — Потом… а может, лучше все кончить сейчас? Потом они сделают тебя педерастом. Публично, как Миллионщика, когда он попал им в лапы. Будешь стоять в углу столовой и закрывать дырку в чашке. Чем?! Не культёй же?!»
Дежурный кончил читать, отдал последнее распоряжение:
— Всем вышеперечисленным тридцать минут на сборы!
Он уже знал, что умрёт. Голову ломать не надо: ты же видел, как умер тот полосатик с тремя орденами Славы, даже ему позавидовал…
— Уйди-ка! — Упоров ткнул в спину стоящего впереди Верзилова, вышел из строя, спрятав в руке подаренный Дьяком перочинный нож. — Гражданин начальник!
Подполковник Оскоцкий повернул к зэку внимательное, спокойное лицо воспитанного человека, но зэк уловил в его тонких губах полуулыбку. Он её видел в тот момент, когда человеку открывается чуть больше, чем всегда: почудилось ликование палача на сочинённой им же казни. Вадим ему помочь не отказался.
— Я на Ягодный не пойду, гражданин начальник. Вы же знаете — суки мне руки отрубить решили.
Начальник режима, было ясно, продумал весь спектакль наперёд, поэтому голос его звучал если не благожелательно, то и не грубо:
— Встаньте в строй, заключённый Упоров. Не бравируйте! Кто вы такой, чтобы вставшие на путь исправления воры имели к вам претензии?! Старшина Гопанюк!
Оскоцкий указал пальцем на одного из зэков:
— Вы знаете этих людей? Вот этого и этого?
— Та яки ж то люди, товарищ подполковник, то ж — злыди! Турчанинов Абрам Константинович. Вор. Кличка — Турок. Рядышком — тож вор. Жорка-Звезда. К той «звезде» спиной не вертайся — ширнет.
— А этот? — палец упёрся в Вадима.
— Упоров Вадим Сергеевич. Дюже бегучий, руки дерзкие. Отломать малость не помешает. Кличка — Фартовый. Из фраеров.
— Слыхали, Упоров, — «из фраеров»?! Вы, бывший комсомолец, боитесь людей, вставших на путь исправления. Чертовщина какая-то! Вернитесь в строй!
— Чи базар затеял, комсюк?! — сказал, преданно поглядывая на начальника режима, бывший секретарь Крымского обкома комсомола Миметов. — Завязывай, ноги отваливаются!
Упоров оглянулся на выкрик. Нож в рукаве раскрыт, но расстояние до подполковника Оскоцкого великовато.
— Гражданин подполковник…
Вадим не сразу узнал голос Лысого: бугор немного волновался.
— …бригада просит оставить заключённого Упорова.
— Вы все перепутали, Лысый, — Оскоцкий продолжал играть, — здесь не пионерский лагерь.
— Сука вы, гражданин начальник — раздельно и громко произнёс Упоров. — Подлая, грязная мразь! Крови моей желаете?
Он не спеша сбросил телогрейку на снег, следом полетела шерстяная фуфайка и рубаха. Голый, с перочинным ножом в руке, пошёл на начальника режима. Над телом заключённого клубился белый пар, но он не чувствовал обжигающего мороза.