— Нервы вот подводят, Вадик. Износился в трудах да войнах, — начал объяснять Лука. — Ты тож не сахар, так и получилось несогласие…
— Короче можешь?!
Культяпый съёжился, как от удара, но всё-таки опять запутался в объяснениях:
— Дети… трое их на жинкиной шее, а она одним глазком в могилу смотрит. Силы кончаются. Ты же знаешь — русские бабы, они за ради детей себя не щадят…
— О детях мне не говори. О себе скажи — что надо!
— Слышь, бугор, хай с нами пашет Лука. В обузу не будет, — вмешался в разговор плешивый, с потёками пота на груди зэк.
— Здесь меня знают, Вадим. Увечье моё фронтовое уважают…
Лицо бывшего минёра начало терять углы, и по глубоким морщинам по-детски легко скользнула слеза. Зэки, уже сбросив улыбки, закивали бритыми головами, выражая свою солидарность, тени их, плотно прилипшие к красноватой земле, тоже кланялись в сторону тени бугра.
Упоров смотрел на минёра и видел, как тысячи таких вот укороченных вечной нуждой патриотов поднимаются в ржавом свете закатного солнца из струпьев окопов, бегут, загребая рваными сапогами уставшую от безделья, жирную землю. Впереди них, на том чудесном вороном коне, отец с обнажённой шашкой: «Ура»! Ему даже показалось, что плачущий Лука сейчас распахнёт свой морщинистый рот и закричит это самое «ура!»
Отвоевали себе тюрьмы, лагеря, несчастных детей и жён… Искалеченная наивность. Ты строишь, воюешь, защищаешь, охраняешь и одновременно сидишь в огромной тюрьме с удивительно поэтичным названием — Россия.
— Нет! — говорит Упоров в заплаканные глаза минёра. — Два раза не повторяю, но тебе скажу, чтобы ты запомнил: нет!
Чувствует озноб от враз похолодевших взглядов просителен, знает — они не должны видеть твоих переживаний. Все надлежит пережить в себе, спокойно, тогда зэки постоят, пошмыгают носами и, склонив к земле лица вечерними подсолнухами, разойдутся без слов, без угроз. Останется одно лицо с грязными потёками по небритым щекам, глаза, подслеповато моргая, глядят ему в спину с мольбой и упрёком…
«Мы все зажгли не ту свечу, — пытается освободиться от груза совершенного зла Упоров. — Целый народ! Вся страна! Потому и потёмки нас окружают, живём на ощупь, не пытаясь разглядеть сквозь чёрный чад: кто там взобрался на верхние нары, чтобы вершить твою собственную судьбу? Откуда они берутся? И ты туда же… за ними, ну зачем?» Вопрос к самому себе таинственно повращался вокруг его головы, давя с ощутимой болью на виски. Потом это слегка озлобленное любопытство сменило другое состояние души: жалко калеку, так жалко, что хочется заплакать вместе с ним. Хочется простить, догнать, обнять, покаяться и получить очищение, всем открыть слепоту собственного сердца. Так просто…
Но тогда ты уже — не бугор.
— Они убьют тебя…
Голос оскорбительно равнодушен, хотя и твёрд. Ничего не объясняет, лишь констатирует то, что непременно произойдёт. Рок.
— Ворам сейчас надо думать о собственной безопасности. — Упоров не упрямится, ему хочется немного поиграть, чтобы предугадать развитие событий. Он — в сомнениях…
— Они убьют тебя, — шея Лысого осталась в прежнем положении, как не изменилась и интонация голоса.
Никандра замер. Он всегда делал так, по-звериному неожиданно, если речь шла о чём-то очень серьёзном.
Вадим оценил — последнее предупреждение. Надо решать. С хрустом сцепил за спиной пальцы, взглянул в низкое небо, по которому ветер гнал в сторону тундры растрёпанные тучи.
— Мне нужен твой совет…
Никандра немного расслабился, облокотился плечом на штабель крепёжных стоек, сероватое лицо его покрылось лёгким румянцем, и крупный розовый нос перестал выделяться самостоятельной кочкой.
— Пока ты будешь им нужен…
— Но могу и не пригодиться?!
Движением блохастого пса Лысый коротко почесал за ухом, улыбнулся ленивой улыбкой:
— Можешь. Возьми в бригаду Никанора.
— Слыхал, что говорили мужики на спиногрызов?
— Не глухой. Потому и не советую тебе брать шелупонь, навроде Психа или Голоса.
— Голоса как раз и возьму.
— Интересно.
И Никандра в самом деле поглядел на Вадима с неподдельным интересом:
— А что?! Здесь ты прав. Евреев просто не люблю…
— За что?
— За что все их не любят? Завидуют, должно быть. С зависти все и идёт. Голоса оставь: такой ловкий ум отдавать в чужие руки не годится.
— Дьяка тоже не годится отдавать? — Упоров улыбнулся.
— Сходка решила, — вздохнул Никандра. С ним тебе будет удобно. Это с одной стороны… С другой, постарайся, чтоб его лукавая честность не стала твоей собственной.
Упоров осторожно провёл ладонью по бревну, не сводя с Никандры отсутствующего взгляда:
— Возьму, пожалуй. Деваться некуда. Перевоспитаем. Ха-ха!
— Тебя попросят взять ещё двух жуликов. Блатные они — при нем.
— Одного. Хрен пройдёт той шпане! И торгов не будет, иначе свалю с бригадирства. Я же — лучший проходчик на Колыме.
Мимолётом запустив в ноздрю мизинец, Лысый опять замер. Упоров наблюдал за ним терпеливо, зная — бывший бугор думает в его пользу.
— Оно-то правильно… — желтоватые глаза Никандры задержались на собственной руке, — им только повадку дай. Ты вот что, скажи Голосу — берёшь его при том условии, если не будет тех двоих крадунов. Он им непременно вправит этакое важное и утешительное фуфло. Профессор, хули скажешь?!
— Протолкнуть попробую. Спасибо.
— Да ладно. Давай без нежностей. Кто ложит в бригаде, знаешь?
— Кроме Гнуса, ещё Сверчок, кажется, балует доносом, Петюнчика уже нет. Все, кого знаю.
— Сверчок по мелкости и злобности душевной донести может. Легачева Федьку, шепелявый такой, из завязавших воров…
— Знаю, со мной в одной лаве был.
— Что с ним собираешься делать?
— Ничего. Новые придут — знать не будешь. Эти хоть пашут.
— Во! — Лысый остался им доволен — Всякая страсть должна отступить перед благоразумием Мужики нынче испугались. Это хорошо, но не прочно. Помоги им в себя поверить. Все, Вадим. С Божьей помощью на свободе встретимся.
— Думаешь?
— Знаю. У меня бабка — гадалка, я — любимый её внук. Давай обнимемся.
Они обнялись. И тот, который был почти свободен пошёл, заслонив на какое-то время новому бригадиру серый отвал, где по берегу мутной речки копошились с лотками зэки, и синий горизонт за двумя рядами колючей проволоки. Упоров не сумел приглушил, в себе зависть к нескладно шагающему, так до конца и не понятому человеку. Хотел догнать его, пойти рядом, хотя бы до вахты. Но сдержался и стал думать о Лысом как о несчастном поселенце, ведущем Стеснённую жизнь за зоной. Зависть не покинула его…
— Плохими чувствами живёшь, Вадим, — сказал тогда он вслух, — радоваться надо: одним свободным стало больше!
Радость тоже не приходила: чужое, оно чужое и есть…
Но в общем что-то менялось, хотя бы в таких осязательных чертах лагерной жизни, как отношение к хорошо работающим зэкам. Его спросил косолапый лейтенант из нового пополнения:
— Заключённый Упоров?
— Да, гражданин начальник.
— Следуйте за мной! Вас вызывает полковник Губарь.
Зэк вытер ветошью засаленные руки и, отложив в сторону колесо вагонетки, крикнул:
— Верзилов! Проследи, чтобы к обеду тачки были готовы.
— Раньше управимся. Вазелин уже свою обкатал.
Все вроде бы продолжают работать, но глаза, однако, следят за уходящим бригадиром: вызов к хозяину — не простое событие. Губарь — человек нелюдимый, на пустой базар не позовёт. Может, вернётся бригадир и скажет: «Амнистия! Коммунизм построили!»
А, может, и не вернётся… Прошлой ночью опять воры приходили. Негрубые с виду люди. Пошептались да ушли. Не про коммунизм, поди, шептались. Заделье, значит, какое-то есть. Рисковый бугор человек. Никандра тоже не из гладких был, однако поровней нового: его угадать можно или хотя бы спросить, когда шибко невмоготу от любопытства. Этот весь открыт и ничего не видно.
Полковник Губарь поднял глаза. Поглядел мимо зэка на портрет железного Феликса, словно сверяя будущее с рыцарем революции.