— Это тебе от зайца!
Зайца ели на следующий день. Мальчик знал — едят зайца, хотя дед тайком обдирал зверька в сарае, подвесив за задние лапки к берёзовой жерди у потолка, на которой висели заготовленные летом веники.
Тайна жила в их взглядах за обеденным, столом и во взгляде весьма довольного собой лобастого гончака Карая. Она соединяла всех, у неё был запах: тайна пахла обманом. Мальчик не знал — он маленький, и его берегут от жестокостей жизни.
Обидевшись на взрослых, Вадим относил хлеб Караю, чтобы замкнуть порочный круг. Но ночью, слушая покаянные молитвы деда, подвергался другим сомнениям: дед представлялся ему смущённым, растерянным.
Тогда становилось жалко и деда, и зайца. Прощение приходило под трогающее душу «Отче наш…»
Хорошо засыпать при молитве, приятно прощать кающихся… И всё-таки, чтобы быть сытым, надо убить зайца. Чтобы стать свободным, надо убить в себе жалость или хотя бы распрощаться с ней на время.
Задумчивая улыбка на лице бригадира окончательно вывела Шершавого из себя, он выбросил свой последний козырь:
— Ты-то, Дьяк, а?! — Капитон вытянул в сторону вора палец. — Скажи словцо за правое дело. Ведь кинет нас за всю малину враг народа и предатель социалистического отечества. Я этому Борману… — Палец уже целил в грудь Ольховского. — Ни! Ни! Ни! На самую малость не верю. Вот я такой! Работать так работать, а пить так…
— Похмеляться, — вежливо подсказал Соломон Маркович.
Зэки захохотали, но Капитона это не смутило, и он попробовал ещё разок:
— Дьяк, ну ты-то что — ни нашим, ни вашим? Тебе так не годится!
Вор зевнул в лицо Шершавому, потянувшись, сказал:
— Не кудахтай, Капитоша. Моя бригада на Золотинке. Здеся свой бугор имеется…
Капитон понял — проиграл, сразу сник, потерялся, как собака под палкой, заискивающе кивнул Упорову:
— Все на вас сошлось, Вадим Сергеич. Решайте…
Бригадир развернулся к остальным зэкам, сжимая в руке кепку-восьмиклинку, поставил точку:
— Норма не отменяется. В неё не входит то, что вы намыли здесь языками! Мы решили с вами стать свободными, а не пьяными…
— Выходной обещал, Сергеич…
— Не придумывай! Кто обещал, с тем отдыхай! Ян Салич, забирай пойло. Пусть они зальют его в свою пролетарскую требуху, а нам отдадут запчасти.
— Мне нужен помощник, — Ольховский повернул к бригадиру флегматичный взгляд. — Может сойти даже Соломон Маркович…
— Слыхал?! — Упоров повернулся к Волкову, успев подумать: «Если спросит разрешение у Дьяка — прогоню!»
Но Голос тут же начал складывать бутылки в мешок, и тогда, подумав, Упоров сказал:
— Солонину тоже заберите. Мы потерпим. Запчасти должны быть отданы по списку. Пусть не мудрят, иначе ими займётся Никанор Евстафьевич…
Дьяк усмехнулся, но не произнёс ни слова, спрятав своё отношение к сказанному в резких складках, чуть глубже обозначившихся на лбу.
— Они знают, — Ян Салич стоял понурый, как старая, нерабочая лошадь.
Голос захлестнул петлю на горловине котомки, кинул груз за спину, успев мягко подсесть именно в тот момент, когда котомка коснулась его парусиновой куртки. А потом пошёл, не оглядываясь на провожавших его тоскливыми лицами зэков. У них глаза — беспризорных детей.
Бригадир натянул кепку, голосом доезжего, подзывающего нерадивую собаку, окликнул Шершавого:
— Капитон, поди сюда!
Капитон почувствовал настроение бригадира, потому, не искушая судьбу, охотно подчинился:
— Слушаю, Сергеич!
— Видишь того каторжанина? — спросил Упоров, указывая в сторону отца Кирилла, что стоял у засохшей, потерявшей ветви и кору лиственницы.
— Проверяешь моё зрение? Вижу: скелет как скелет. Чо тут замечательного?
— Он должен иметь дело и приносить бригаде пользу.
— Научить работать дистрофика нельзя: к обеду сдохнет.
— Плохо себя знаешь, Капитон…
На том бригадир закончил, не очень вежливо, с намёком, задев Шершавого плечом, направился к отвалу.
— Ладно, попробую, — трагично выдохнул зэк, не преминув ещё разок коснуться душевной боли. — Веришь — нет: как подумаю, что есть на свете люди, которые могут чужой спирт своим поганым ртом пить, сердце кровью обливается. Кстати. — Капитан уже спрашивал в спину, — оно что-нибудь умеет, это роковое недоразумение?
— Сумеет, чему научишь.
Упоров с опаской поглядел на измученного голодом, но удивительно спокойного, независимого от своих телесных страданий человека, тряхнул головой, чтобы отогнать незаметно приплывшие мысли, от коих начинала разоружаться душа и добрело сердце. Он закрепил свою победу угрозой:
— Запомни, Капитон, сегодня тебе отпущен последний грех!
Шершавый кивнул, не поднимая глаз, подошёл к отцу Кириллу, тронул его за торчащий из рваного ватника голый локоть, ехидно поинтересовался:
— Так ты, Кирюша, ничего окромя креста в руках не держал?
Монах улыбнулся ему открытой, бесхитростной улыбкой.
— Почему же, мне за плугом ходить приходилось, колодцы рыл, в кладке преуспевал, плотничал. Силу-то совдеповские посты отняли. Вернётся…
— Все мы не больно жируем, Кирюша. Нынче вот без законного спирта остались. Произвол…
Отец Кирилл засмеялся, пытаясь обратить страдания Капитона в шутку. Смех родил гнев. Шершавый топнул ногой:
— Что скалишься, мракобес?! Родню разглядел?! Вали работать. Видишь, лоток у бочки ничейный? Бери! Я из тебя стахановца сделаю. Или сдохнешь вперёд всех…
— Отойду, — поправил не потерявший добрей улыбки отец Кирилл.
— Как это — «отойдёшь»?!
— Сдыхает скотина. Человек отходит в мир иной, к Господу.
— А! — сообразил образованный Шершавый. — Совсем запамятовал: у вас же своя церковная песня. Интересно с тобой, Кирюша. Эх, сейчас бы по его граммов, да за Христа побазарить!
Он говорил каждое утро, едва открывая глаза: «Сегодня надо рвануть!» Они перемывали отвал с высоким содержанием металла. Выход на нормальное золото всегда оплачивался подарком нужному человеку. Бригадира перестали интересовать мелочи. Важно основное — съём с лотка стабильно высокий. Остальное касается только Ольховского и Волкова. Они делали своё дело не хуже Дьяка, который знал, что и где лежит в зоне, а также, каким образом это взять без осложнений для репутации бригады…
В тот день он сделал норму до обеда и пошёл вдоль ручья, наблюдая за промывальщиками, сидящими с огромными кедровыми лотками у самой воды. Наполненный песком из отвала лоток опускался в воду, и несколькими энергичными движениями зэк смывал основную массу пустой породы. Затем начиналась доводка. Лоток то вспенивал мутный поток ручья, двигаясь против течения, то скользил плавной ладьёй по течению. Постепенно амплитуда колебаний лотка уменьшалась. Нырки в глубину становились спокойными, а на лице промывальщика загорался интерес. Оно выжидающе светлело. Но вот лоток вынырнул на берег. Зэк погрел под мышками красные руки, стряхнул в банку несколько не очень блескучих крупинок золота, а сверху положил для устойчивости и надёжности плоский камень. Иногда в жестяное дно банки ударялся груз потяжелей песка, тогда зэки поворачивали к поймавшему удачу вопросительные взгляды. Самый нетерпеливый говорил:
— Кажи!
Грязно-жёлтый кусочек металла, зажатый в двух пальцах, появлялся из банки для обозрения, после чего чей-нибудь глуховатый от зависти голос говорит, чтобы успокоить себя и остальных:
— На Удачном таких «жуков» ловил каждый лоток.
— Там мыли целики, а не отвалы. Сравнил!
Упоров прислушался и поднял голову. Журавли улетели на юг. Печально торжественные переливы их прощальной песни на какое-то время остановили бег его беспокойных мыслей. Зэк сел на кочку, и жёлтые берёзовые листики закружили вокруг него в грустно — красочном хороводе. За спиной чавкнула вода, он не обернулся, продолжая слушать прощание величавых птиц.
— С Удачного пришёл этап, — Дьяк говорил так, словно разговор и не прекращался и все это время они были вместе. — Там два вора и Князь. Ворам надо где-то перекантоваться. Може, у нас посухарят, Вадик…