— Ты хочешь меня унизить? — сказано было без лишних нервов, но Дьяк все понял и тяжело вздохнул.
— Я им так и объяснил. Хмыкают…
— Пусть хмыкают! — Упоров чуть прибавил злости. — Что, нам свою свободу на всю Колыму делить?! Здесь каждый за себя, но один прокол может стоить всех потов. Сам-то не понимаешь?
Вор снял кепку, вытер платком потную голову. На вопрос не ответил, спросил сам:
— С Князем тож так поступишь?
— Ираклий примет ремонтников. Вскрывать будем здесь. Ольховский вроде целик откопал в бумагах. Ты бы приструнил его при случае, Никанор Евстафьевич: поигрывает старик.
— Боишься — язык проиграет?
— Боюсь. Мы же по его наколкам моем. На нем наш план держится.
— Фашиста твоего постригут, а вот с тобой не все ясненько…
Дьяк встретил недрогнувший взгляд бригадира, затянул паузу, вроде бы для того, чтобы поиграть с ним в гляделки:
— Должен сказать тебе то, что ты никому не скажешь. Убьют иначе…
Упоров решил — продолжается торг за тех двух воров с Удачного, упрямо сомкнул челюсти.
— Нет, — покачал головой угадавший его мысли Никанор Евстафьевич. — За жуликов разговор окончен. Ты как соображаешь — отпустят меня из неволи?
— Если откинемся, то вместе…
Вор задумался. По всему было видно — он ещё не приступал к главному, оценивая ситуацию, чтобы вдруг просто и неожиданно произнести:
— Двое из твоих побег готовят.
Упоров почувствовал — у него перехватило дыхание. Ему не хотелось выглядеть растерянным, потому он наклонился, поднял из-под ног отшлифованную гальку. Сказал, уже одолев волнение, думая только о том, кто бы это мог быть:
— Не вовремя… Придержаться нельзя?
— Спытай, как сможешь. Ты — бугор, с тебя и спросят…
— Расчёт общий, между прочим, три месяца без зачётов. Но главное — имя потеряем. Скажешь, кто они?
— Спроси Гнуса. Он тебе их назовёт. Покрепче спрашивай!
— Гнус ложит. Побег, получается, готовят мусора…
— Хе! — заулыбался Дьяк. Нахлобучил кепку, ещё раз произнёс: — Хе! Догадливый ты, Вадька. Но и они тоже не простаки.
Вор протиснулся между двумя трепещущими на ветерке берёзками, пошёл по тропе вдоль ручья с чистыми руками и, должно быть, чистой совестью…
«Попробуй успокоиться», — Упоров глубоко вздохнул. Он сознавал, что фактически сдав побег, Никанор Евстафьевич не простит ему никакой оплошности, и Гнуса придётся убить, если он откажется назвать имена. Дьяк-то их знает, но этого от него не получишь. Остаётся Гнусков.
Часом позже на разбитой дороге он увидел «студебеккер» с оторванной лебёдкой и помятым капотом. Машина шла, проседая на ухабах под тяжестью груза.
— Там, в кабине — Голос, — объяснил ему все ещё нервный Капитон.
— Один?
— Нет. С этой, с сукой немецкой, с Борманом.
— А в кузове что? Почему не договариваете, Капитон Петрович?
— Что — что?! Запчасти. Выкрутили за ящик спиртяги и радуются. Я бы за такое богатство с английской королевой переспал.
— Смелый ты, Капитон, — сказал здоровый, чуть грузноватый бандеровец Гнатюк, — небось с рожденья в зеркало не заглядывал.
Капитон поднял кайло, объяснил Гнатюку перспективу:
— Щас тресну по башке — на одного красавца станет меньше.
Готовые к разгрузке бандеровцы переглянулись, и взгляд стал общим взглядом спаянных единой дисциплиной солдат перед атакой.
— Брось! — Упоров вырвал кайло из рук Шершавого, указал Гнатюку на кузов. — Чтоб через тридцать минут было пусто. Всё — в сарай. Под замок.
Ольховский спустился с подножки кабины, придерживаясь двумя руками за дверцу автомобиля.
— Запчасти согласно списку и двенадцать бортовых катков за солонину.
— Спасибо, Ян Салич!
— О! — Ольховский небрежно махнул рукой. — Благодарите того удальца.
На этот раз большой палец Бормана указал за спину в сторону кабины.
— Мне же предстоит выполнить ещё одно приятное поручение.
Он попытался придать соответствующее выражение своему вечно скучному лицу:
— Завтра в десять вас ждёт на вахте Лысый. Все обговорено.
Упоров кивнул, повернулся к машине. Голова «удальца» тряслась вместе с кабиной, она была частью механизма, и тлеющая в зубах папироса небрежно сорила пеплом на татуированную волосатую грудь.
— Так его ещё надо благодарить?
— Разве что поклоном. Он своё получил полностью.
— Тогда обойдётся без почестей.
Упоров уже собирался уйти, но его остановил Шершавый:
— Скажи-ка нам, Сергеич, такое может получиться: и спирта нет, и бульдозеров, одни запчасти под замком?
— Если получится — тебя бульдозером назначим. Через неделю начинаем вскрышу. Понял?! Теперь — канай, падла уголовная!
Упоров спустился к ручью, чуть в стороне от небольшого плёса засёк Гнускова. Зэк грел руки и, увидав бригадира, нагловато улыбнулся. Ещё раз некоторое время они стояли друг напротив друга, и Вадим с досадой ругал себя за нетерпеливый шаг: их видели другие зэки.
— Одним лотком на отвороте треть нормы нынче зачерпнул, — доложил довольный Федор, — потом — голяк, только недавно снова размылся.
— Можем мы поговорить, — не слушая Гнускова, перебил бригадир, — без твоих обычных зехеров и кронлова?
Федор освободил ладони, будто невзначай поднял лоток, держа его перед собой, спросил:
— О чем базар, Вадим? Пашу не хуже других.
Упоров подошёл ближе:
— Ты, говорят, высоко стучишь?
Гнусков покраснел, но ответил дерзко:
— Раз знаешь — не выше тебя!
— Глохни. Скажи — бригада плохо работает? Или ты лично плохо жить стал?!
— С чего взял?! Хорошо работаем. Все довольны. Слушай, давай по делу говорить. Меня на «забоюсь» не возьмёшь! Кто тебя иатырил?
— Кручёный ты, Федор. Гляди — так и сдохнешь, если не образумишься! Сейчас чеши на вахту. Скажешь дежурному — мы немного задержимся, пусть не хипишует. Вечером в зоне договорим.
Времени у него оставалось в обрез, и уже не обращая внимания на Гнускова, Вадим крикнул:
— Ключик, собирай бригаду. Быстро, Андрюха, быстро! Палево у нас серьёзное.
Бригадир не темнил. Как только они собрались вместе и, сгрудившись у печки, начали греть промёрзшие в холодной воде руки, Упоров все выложил:
— Двое из нас готовят побег.
— Ну и что?! — откликнулся слишком быстро тот самый Гнатюк, который всегда ратовал за порядок, был у бандеровцев старшим.
Бригадир смерил его оценивающим взглядом и ответил, стараясь не выдавать раздражения:
— Ничего особенного, если не считать — о побеге знает администрация.
— И ты?! — Гнатюк явно пытался затеять скандал.
Упоров ещё не мог угадать причину дерзкого поведения Гнатюка, решил — он хочет стать бригадиром.
— И я, — подтвердил Вадим. — Теперь вот знает вся бригада.
— Хай себе бегуть! — поддержал Гнатюка его земляк Иван Дурковец. — Сам тож бегал, ни с кем не советовался. Каждый своё право имеет, верно, мужики?!
Мужики промолчали. Они смотрели на стоявшего в углу бригадира. Но Иосиф Гнатюк на том не успокоился, точно Чапаев бурку, сбросил с плеч узковатый пиджак, поддёрнул рукава рубахи.
Бугор сделал вид, что ничего не происходит, снова сказал:
— Никто не вправе запретить бежать любому из нас. Но придётся уплатить всем: три месяца без зачётов, без ларька, год отмываться…
— Жах! — сколоченный из листвяковой доски стол вздрогнул внезапно и коротко: Иосиф Гнатюк обрушил кулак на выпуклое днище алюминиевой чашки, превратив её в блин.
Будущая схватка уже обозначила свою природу выжидательным напряжением чувств. Упоров освободился от бушлата. Остальные вели себя не так остро, но он знал точно — драка будет общей, и хорошо, если никого не убьют. Именно в этот щекотливый момент самый младший из бандеровцев, всегда безмолвный, исполнительный Семён Костич тусклым голосом произнёс:
— Бежать хотел я…
Потёр виски прозрачными пальцами и убрал взгляд в пол. Говорил трудно, протаскивая слова сквозь стиснутые зубы:
— Больше не могу. Извёлся, как черт на меня плюнул. Пусть смерть, но чтоб на воле…