Не остывший Гнатюк и в самом деле завёлся на драку, подвинул локтем Ключика, однако чуть погодя замер. Острие ножа жалило левый бок возбуждённого Иосифа.
— Хватит понтоваться, баклан, — сказал ему Зяма Калаянов с улыбкой, больше напоминающей оскал.
— Погань жидовская! — зарычал Гнатюк.
Зяма побледнел и стал похож на человека, способного принять самое крайнее решение:
— Я тебя зарежу, голубь…
Упоров облегчённо выдохнул: все бандеровцы стояли под ножами, угрюмо поглядывая на дерзкого бугра. А тот с видимым удовольствием думал о том, что он — счастливый человек: у него есть с кем попытаться надурить эту сучью власть. Жаль бандеровцев: надёжны в работе и многое умеют лучше других, но и лощить перед ними не следует.
— Сеня, — Вадим коснулся рукой головы Костича. — Ты должен понять: игра может быть только общей, поодиночке нас схавают.
Повернулся, указал пальцем на Гнатюка:
— Слушай ты, полудурок! Власти захотел?! Отдам! С теми, кто за тобой пойдёт.
— Мы уйдём вместе, — выдавил без угрозы Иосиф.
— За нас решать не надо, — поправил его Дурковец, — прежде треба думать…
— Валяйте — думайте!
Бригадир наклонился, поднял с пола бушлат:
— Думайте! Срок — до утра!
Утром бандеровцы избили Гнуса, убеждённые в том, что он их продал. Тем все кончилось…
На следующий день, как и просил Лысый, он был на вахте точно в десять. Вместо Лысого подошёл не подвластный возрасту капитан Серякин — человек безумной храбрости, сердцеед и пьяница.
— Это я тебя дёрнул, — объяснил капитан, пользуясь выражениями тех, кого он охранял вот уже двадцать лет. — Назови четверых бульдозеристов для перегонки машин. Но чтоб без подлянок: отправлю в сопровождение хороших стрелков.
— Куда им бежать, гражданин начальник?
— Куда все бегут? Ты куда бегал?! Впрочем, это я — к слову. Хозяин тобой доволен. Начальству нынче нужен флаг для показухи…
— Плохо работаем разве, гражданин начальник?
— Прекрасно! Если бы ещё…
Серякин выпустил в раздумье табачный дым и уставился на зэка большими, нахальными глазами ловеласа. Ему было что сказать, однако капитан не решился:
— Не буду тебя расстраивать. До тебя там делегация, заключённый Упоров.
Он прищёлкнул пальцами с искренним сожалением:
— Эх, жаль, ко мне такие делегации не ходят! Иди в караулку. В твоём распоряжении десять минут. Ни секунды больше! Ты же не хочешь, чтоб я стал старшим лейтенантом?
«Олег Степаныч с утра зарядился, — думал Упоров, шагая за молчаливым и чем-то недовольным старшиной. — Что же он мне хотел сообщить важное? Может, о том побеге…»
Перед дверью, на которой висел плакат, изображающий молодого чекиста, зорко смотрящего вдаль, старшина остановился, произнёс, как приказ:
— Здесь!
Выразительно щёлкнул крышкой карманных часов, но тем не успокоился и постучал по крышке жёлтым ногтем.
«Бдительность — наше оружие!» — прочитал заключённый подпись под портретом чекиста, прежде чем толкнул фанерные двери караульного помещения.
У зарешеченного окна, рядом с Никандрой Лысым, он увидел Наталью Камышину в приталенном клетчатом пальто и со слегка подкрашенными губами, как-то не гармонирующими с её застенчивой школьной улыбкой. Лысый был одет в шикарный габардиновый плащ поверх чёрного китайского костюма. Он, как всегда, серьёзен, по палец держал в розовой ноздре утиного носа, а потому выглядел немного дураковато. Потом они пошли ему навстречу. Она — пляшущей «ёлочкой», Никандра несёт в нескладной походке скрип новых лаковых ботинок.
— Здравствуйте! — говорит она, но вначале зэк чувствует тепло узкой ладони, лёгкое пожатие и запах духов. Глаза уже не детские, чуть с лукавинкой, глаза знающей себе цену женщины. Он хотел сказать: «Вы совсем взрослая, Натали!», но в последний момент, решив пофасонить, произнёс с чопорным поклоном:
— Мне очень приятно!
И вновь, как на приёме в кабинете хозяина, почувствовал устоявшийся запах собственного пота, стойкий даже здесь, в вонючей караулке. Наташа поднялась на носки тупоносых туфель на китовом усу, поцеловала его в щеку.
— Я знаю — вы стали начальником, Вадим, и потому такой важный. О вашей бригаде столько разговоров!
Он попытался собраться с мыслями, ответить что-нибудь значительное или остроумное, однако, вспомнив про выразительный щелчок карманных часов старшины, выпалил:
— Это ещё цветочки!
И покраснел, проклиная себя в душе за бестолковый выкрик, заговорил о другом:
— Хорошо, что вы пришли, Натали. Такая замечательная неожиданность. Раньше вы приходили только в мои сны… Как поживаете?
Теперь покраснел Никандра. А он, забыв про присутствие бывшего бригадира, собственные запахи, ничего не видел, кроме её удивительно зелёных глаз, и хотелось только одного: чтобы у всех ментов на вахте остановились часы…
Наташа пожала плечами, повторив его вопрос:
— Как поживаю?… Если одним словом, то — скучно. Штурм Ленинградской консерватории закончился поражением. Поступила на заочное отделение института культуры. Слабое утешение. Буду работать художественным руководителем поселкового клуба: два — с прихлопом, три — с притопом. Ещё у меня появился братец. Оказывается, шесть лет назад дядя познакомился в Сусумане с женщиной, тоже из бывших. Сейчас они живут в нашем доме. Мария Федоровна старше меня на десять лет и мы — на «ты».
— Значит, вам не будет одиноко… Впрочем, я говорю глупости: такая девушка не может быть одинокой. Тот блестящий офицер все ещё при вас?
Она не обиделась и, как чисто чувствующий человек, дала возможность остыть вспыхнувшей ревности. Смотрела рассудительно, вроде бы долго готовилась к этому вопросу:
— Блестящий офицер по имени Шура — студент академии имени Дзержинского. Почти казарменное положение. Если можно, я несколько преувеличиваю, но когда мужчина делает карьеру, даже любовь для него становится обузой. Шура делает карьеру, я — дочь репрессированных родителей. Ещё вопросы будут?
— Не могли бы вы хоть изредка навещать меня не только в снах?
— Буду приезжать. С вашего позволения, назовусь вашей невестой.
— Хорошая мысль, — сделал попытку улыбнуться Лысый.
За дверью кашлянул суровый старшина. Упоров заторопился:
— Ваш дядя, Наташа, как он отнесётся к этой затее?
— Дядя? Что вы?! Он убеждён: я — серьёзный человек. И это действительно так, Вадим.
— Я люблю вас, Наташа! Слышите — люблю!
Она опять сменила взгляд озорной девчонки на серьёзный, взрослый, а он поразился скорости, с которой все произошло.
— Пока только слышу, — перед ним стояла задумчивая красивая женщина. — Возможно — почувствую. Ведь что-то меня влечёт…
Старшина возник на пороге караулки, голосом, исключающим возражения, произнёс, щёлкнув крышкой часов:
— Свидание окончено!
— Да обожди ты, Мышелов! Полминутки обожди! — махнул на старшину, как на заблудшую корову, Никандра. — Не видишь, что ли?!
— Заключённый Упоров! — старшина не взглянул в сторону Лысого. — Немедленно покиньте помещение!
Её губы коснулись щеки зэка.
— Идите, Вадим. До свидания!
Заключённый сложил руки за спиной, прошёл мимо посторонившегося старшины, но его остановил голос Никандры:
— Постой, Вадим.
Бывший бригадир повесил на плечо Вадима авоську.
— Это тебе! Ребятам привет передай.
— Твои земляки там немного…
— Знаю. Не переживай — уладится.
Старшина Мышелов протянул руку, снял с плеча Упорова авоську. Развязал белую бельевую верёвку, заглянул внутрь.
— Чо мацаешь?! — возмутился задетый отношением старшины Лысый. — Серякин лично проверял.
— Лишней бдительности не бывает, — спокойно парировал наскок Мышелов, — банки почему не вскрыты? Нарушение.
— Вскрой! Проверь! Чтоб тебя от твоей бдительности понос пробрал!
— Мой понос — моя забота. Свиданий тебе, Лысый, больше не видать. Заключённый Упоров, вперёд и шире шаг!
— … Зачем вы так, Никандра? — слышит он за спиной её голос. — Надо было вежливо. Он же — при исполнении.