— Донос полковника Оскоцкого?
— Дело не в названии. Привлекательна сама идея: ориентир, зажечь маяк. Райком партии как отнёсся?
— Положительно. Поддержал полностью.
— Да нет. Конечно же, это интересно, братцы! Привыкли работать с оглядкой, а Владимир Ильич не уставал повторять слова о творческой инициативе масс.
На пороге кабинета без стука появился адъютант, держа ладонь у блестящего козырька фуражки, доложил:
— Машина подана!
Инспектор бодро зашагал к вешалке, а оказавшись на крыльце, с наслаждением втянул в себя пахнущий тающими помойками воздух:
— Это же не воздух — колымский бальзам! Завидую вам, ребята!
— Место начальника лагеря вас устроит? — шутливо спросил Дочкин.
— Хи! — полковник изобразил на лице грусть. — Кто меня отпустит? Работы невпроворот, хотя и зовёт Колыма — матушка, но долг есть долг…
— Я вас понимаю, Пётр Мокеевич, — сочувственно кивнул начальник управления. Холодные глаза его говорили совершенно о другом.
В рабочей зоне к остановившемуся «ЗИМу» подскочил капитан Серякин:
— Группа охраны, товарищ полковник!
— Лишнее, капитан, — Дочкин подумал и сказал: — Значит так, вы — с нами. Солдаты — в машине. И побыстрей найдите бригадира.
Упоров появился вскорости. Остановился метрах в пяти, вытер ветошью ладони, ветошь положил в карман.
— Подойдите! — приказал Губарь. — Вот тот самый бригадир, Пётр Мокеевич.
Пётр Мокеевич внимательно посмотрел в успевшее загореть лицо зэка и осторожно, словно тот сидел в клетке, протянул руку:
— Ну, здравствуй, Вадим Сергеевич!
— Здравствуйте, гражданин начальник!
Сквозь розовый атлас кожи Упоров почувствовал лёгкую дрожь в пухлой ладони полковника, нарочно придержал её, чтобы продлить самодеятельную муку гражданина начальника.
Руку инспектор всё-таки освободил, тут же прижав её к сердцу, попросил валидол:
— Мотор пошаливает.
Положил под язык протянутую адъютантом таблетку и сказал:
— Вот она, чекистская доля. Это и ваше будущее, товарищи.
Приём был давнишний, проверенный, действовал безотказно.
— Может, вернёмся, Пётр Мокеевич?
— Боже избави! Мы приехали работать, и пусть этот приятный молодой человек познакомит нас с деятельностью бригады.
— Пойдёмте! — вдруг решительно сказал Упоров. — Видите — полигон? Через три дня начинаем мыть. Вскрыли в прошлом году. Возьмём где-то около двадцати килограммов золота.
— Верхний полигон, мне сказали, богаче?
— Богаче, гражданин начальник, — согласился зэк. — Но куда девать низ? Он кончит нижний блок.
— Надеюсь, вы рассчитываете не на глазок?
— Согласовано с геолого-маркшейдерский службой. Не самовольничаем.
Инспектор не преминул указать:
— Самовольство — дорога к преступлению. Согласованная инициатива — вот что необходимо людям, сознательно вставшим на путь исправления. Когда будет готов второй прибор?
— Завтра к вечеру, гражданин начальник.
Зяма Калаянов отбросил с потного лица защитный щиток и спросил у московского инспектора:
— Чем интересуетесь, гражданин начальник?
Пётр Мокеевич оглядел свиту, весело ответил:
— Вами, дорогой товарищ. Не знаю уж, как вас зовут.
Зэк вытер о брезент штанов руку, но, поймав свирепый взгляд капитана Серякина, открыл в улыбке золотые зубы, а руку спрятал за спину:
— Очень приятно! Член передовой бригады Зяма Калаянов. У вас, случаем, закурить, чего доброго, не найдётся?
Проходящий мимо Гнатюк опустил защитный щиток, и Зяма к своей просьбе больше не возвращался.
Жёлтое пламя резака шаркнуло по намеченному мелом контуру, металл закипел тягучей малиновой пеной с чёрной пустотой посередине.
— Он будет наказан, — коротко ответил бригадир на вопросительный взгляд полковника Губаря.
— Даже так! — инспектор, по-видимому, был доволен решительностью бригадира, но для порядка заступился за Зяму. — Мне кажется — можно обойтись замечанием на первый раз.
— Бугор! — высунулся из кабины бульдозера Гарик Кламбоцкий. — Соляра кончается. Шевели рогом, начальник!
— Знакомое лицо, — произнёс задумчиво инспектор. — Он случайно не работал в аппарате ЦК?
— Нет! — не сдержавшись, прыснул Дочкин. — Он работал в цирке. Знаменитая труппа «Летающие звезды». Отбывает наказание за ограбление банка.
Все было именно так. Начальник управления мог добавить и некоторые подробности суда над неудавшимся «медвежатником», когда в последнем слове старик развёл руками, произнеся одну фразу:
— Номер не удался…
И сел на скамью, показав прокурору язык через щель от потерянных на допросах зубов.
Сейчас язык прикрывал ту же щель, смиряя свист в словах, а бывший артист явно желал быть узнанным.
— Что с солярой? — встревоженно спросил Губарь.
— Все в порядке, гражданин начальник. Просто вольничать не даём. Пусть знают — соляры в обрез.
— И пусть не позволяет себе подобных выкриков, — инспектор был явно смущён своим промахом. — Что это значит — «шевели рогом, начальник»? Вы с ним построже!
У Упорова свело челюсти, но Вадим нашёл в себе силы, чтобы не сдерзить, при этом глаза у бригадира стали какими-то отсутствующими, словно он смотрел в себя.
— Простите, гражданин начальник, но, как я понимаю, заключённый Кламбоцкий не папиросы у вас просил. Заключённый Кламбоцкий болеет за судьбу государственного плана…
— Прекратите, Упоров, — остановил зэка полковник Дочкин.
— Постойте! Постойте! — Пётр Мокеевич обнял Дочкина за плечи. — Пусть продолжает. Вот сейчас я вижу воочию — все происходящее не спектакль, а живое дело. Понимаете, товарищи, — живое! Заключённый болеет за план государства. Он себя не отделяет от общих забот страны.
«Сука скользкая!» — ругнулся в душе Упоров.
— …И ещё я обратил внимание на профессионализм членов бригады. Вы располагаете всеми профессиями…
— Кроме охранников, гражданин начальник.
— Что? Не понял…
— Я сказал — «кроме охранников». Мы же — заключённые.
Полковник улыбнулся, чуть отклонившись назад, похлопал бригадира по плечу:
— Работаете с настроением. Так и продолжайте!
Кстати, что делает в бригаде этот самый? Ну, этот, черт бы его побрал!…
— По всей вероятности, речь идёт об отце Кирилле, — подсказал капитан Серякин.
— О заключённом Тихомирове.
— Совершенно верно. Покажите-ка мне святошу. За него патриарх ходатайствовал. Мракобесие пытается всплыть из небытия… Времена! От него хоть какая-нибудь польза есть?
«Польза?» — вопрос останавливается в сознании бригадира, и он понимает — инспектор спросил его о личном, о том, что никак не разрешается простой житейской формулой: хороший — плохой, а поднимается над пошлой грязной жизнью и требует от тебя поднять голову, взглянуть на небо, как на вечную твою Родину, почувствовать то, что никогда не обретёт словесную форму, ибо оно не выражаемо. Просто присутствует, напоминает о себе с укором, когда необходимо ради дела покривить душой или дать кому-нибудь в морду. Ты всякий раз противишься тому, чтобы странное то чувство не свило в твоей душе постоянного гнёзда, а оно появляется непрошеным гостем — многоболезненное, безгласное… тогда хочется прогнать Монаха, закричать на него со всей страстью озлобившейся или перепуганной души. Но ты молчишь…
Отец Кирилл — твой выбор. Однажды он сказал: «Иуда был призван к апостольству, но выбрал предательство». А ты не спал всю ночь: боялся предать себя, решал, и утром Гнус не попал под «случайный» обвал. Монах разделил тебя жестоко, как ударом меча, на две половины: жаждущая преображения душа не в состоянии принять твоих расчётливых, холодных действий, а ум не хочет спуститься в сердце за советом.
Надо бы прогнать Монаха с глаз, так ведь он всё равно останется при твоей беспризорной душе…
— …Заключённый Тихомиров работает на совесть, гражданин начальник, — Упоров осмотрелся и указал в сторону мастерских. — Вон он, гусеницу собирает.