У Фунта была плавающая походка воспитанного лакея и тихий, вежливый голос, которым он пользовался в исключительных случаях, когда оказывалась бессильна скупая мимика изуродованного лица. Кроме того, он был одним из тех воров, кто рискнул сказать на сходке строгим хранителям тёмных законов воровского мира:
— Нынче я — фраер. Делайте со мной, что хотите…
Он был готов ко всему, и все об этом знали Фунта отпустили с миром. За ним было безупречное прошлое, в котором тонкий взломщик Евлампий Граматчиков, будучи честным вором, содержал клановую репутацию в непорочной чистоте. Кроме того, он вернулся с Того Света… По этому поводу даже не надо шутить, ибо так оно и было.
История его первой смерти началась на Мольдяке, январским утром, в такую стужу, когда на лету замерзают птицы. Воровской этап пригнали по особой разнарядке. Наверняка с особой целью. Стоял туман, собаки рвали поводки, и солнце плавало в молочной луже неба. Десяток сук блатные зарезали в течение нескольких минут, прежде чем под вой сирен в зону ворвались автоматчики. Ножи зэков со свистом рубили раскалённый воздух, утопая в телах врагов. И мягкий тёплый парок струился над свежими покойниками. Старый майор, от старшины дослужившийся до своего чина (такого разве удивишь кровью?}, зябко поёжился, скомандовал:
— Огонь!
Трупов стало гораздо больше. Среди них нашлось место телу Евлампия Захарыча Граматчикова.
Неторопливый сержант стрелял ему в затылок с близкого расстояния. Зэк, не ойкнув, доской, о землю — гэп! Голова — в чёрной дымящейся луже, и никаких признаков здоровья.
Перешагивая тело, сержант всё-таки успел подумать: «Что-то мозгов не видать. Странно…» Но через секунду уж целил в другую голову. Так, за спешностью сего и не проверил отсутствия мозгов у покойника.
Позднее, когда совсем разъяснело и слегка помягчал мороз, тот же сержант привёл из подвала семерых чумазых педерастов. Они побросали убитых в кузов грузовика, который отвёз их на лёд Лебяжьего озера с таким расчётов что по весне трупы отправятся в вечную темень холодных глубин, а над ними поплывут огромные белые птицы — лебеди. И все будет красиво.
Фунт пришёл в себя к первой звезде. Зимой колымские звезды торопливы: чуть за полдень, они уже все на своих местах.
Лежащие сверху покойники успели подморозиться, окрепчать. Чужие смерти цепко держали слабые остатки его жизни. Неизвестно, что помешало ему смириться.
Зэк почувствовал себя абсолютно лишним в груде мёрзлого мяса, и чей-то, даже не напоминающий собственный, голос крикнул ему: «Уходи!»
То был не голос, то был Глас, облегчивший самый трудный, самый первый шаг действа, отлучающий человека от смерти.
Человек принял Волю, разогрел ладонями кровь, приморозившую его к нижнему трупу. Расколотая пулей челюсть отозвалась робкой болью, но он едва не упал в обморок. Переждал, когда вернутся силы, упёрся в нижнего покойника, свалил с себя двух хрустящих верхних.
Медленно, подчиняясь все той же требовательной Воле, обмотал ноги кусками снятой со своего друга Живицы байковой рубахи. Со звериным рыком заломил руки седому адыгейцу, стащил с него большой бушлат, замотал гудящую голову полой телогрейки, после чего прислонился к мёрзлой куче бывших людей.
Он был свободен… Абсолютно свободен! Внезапная свобода не рождала восторга. Один среди моря холода.
Куда ни шагни — мёртвая тундра. Без колючей проволоки и прожекторов. Жизни оставалось так много, что её возвращение показалось ему насмешкой… Но она была возвращена, и он слышал Глас! Значит, кто-то судил иначе, предоставляя возможность продолжать существование. Тогда человек понял — в нём умер вор, и перестал бороться с собой. Придерживая слабыми руками расколотую челюсть, побрёл в сторону лагеря. То был медленный поход странного существа, в котором не сразу возможно распознать человека, особенно когда зэк пытался двигаться на четвереньках, стараясь не потерять челюсть.
Ему повезло. Начальник конвоя остановил вскинувшего автомат конвоира: «Не торопись, Уткин!»
Этап смотрит на человекоподобное существо, которое держит в руках развалившееся лицо.
— Фунт! — сказал тот, кто опознал наколотый на шее крестик.
— Эй, начальник, он сдаваться пришёл. Не стреляй, начальник!
— Вор пришёл сдаваться… Разве это вор?!
— Куда бежать? Гольный мундряк!
Начальник конвоя подошёл сам, дулом пистолета поднял надвинутую на глаза шапку. Что уж он там в них увидел, неизвестно. Но смотрел с сожалением, как если бы выжил по его собственной вине.
— Вот вы, двое, — на этот раз ствол пистолета указал на двух бандеровцев, — ведите труп в зону. Там разберёмся.
Через два месяца Евлампий Граматчиков выписался из больницы, после чего пришёл на сходку, чтобы оповестить всех о своём отречении.
В бараке воцарилась тишина, стоящие по бокам бывшего вора исполнители скрестили на груди безработные руки.
— Прощай, Евлампий! — сказал Дьяк, провожая строгими глазами целованного смертью человека. Тот поклонился сходке, прошёл сквозь молчание своих лихих товарищей, и сам Львов распахнул перед ним двери.
В бригаду Фунта взяли за его золотые руки, которые могли оживить любой механизм и отличались неимоверной силой.
Сейчас в руке был зажат нож, с ним Граматчиков направлялся к теплушке.
Фунт поднялся на нижнюю ступеньку крыльца и стал одного роста со стоящим на крыльце Дьяком.
Они смотрят друг на друга, но бригадир видит только ядовитую рассудочность в глазах Никанора Евстафьевича.
«Скорее всего, он проткнёт Дьяку брюхо, — Вадиму показалось, что в левом паху его побежала тёплая струйка крови из чужой раны вора, — ох, не ко времени нам такой труп!»
— Семь воров ставили столбы на руднике, Никанор, — произнёс Евлампий, как всегда, вежливо, — они их поставили, ты пришёл и сказал: «все работаете на ментов».
— Да, — подтвердил с рассудительной готовностью Никанор Евстафьевич. — Сказал. В среду.
— Позавчера они спилили все столбы, вчера троих их кончили. Это сучий поступок, Никанор.
Дьяк долго всматривался в изуродованное лицо Евлампия с настроением, которое бывает на пороге тихой, дружеской улыбки. И улыбнулся он именно так, спросил:
— Чо припёрся, Фунтик, резать меня? Торопись, не то сквасишь желание.
Упоров подмигнул Ираклию, и они поймали Граматчикова за локти.
— Беспредела не будет, Евлампий. Хочешь с него получить — уходи.
— Отдай руки, — попросил фунт, не напрягаясь.
Шрамы на лице стали яркие, точно нарисованные кровью, — Не за тем пришёл. Твой нож, Никанор! Ты дарил его моему брательнику.
— Порода у тебя вся воровская: Санька — вор добрый…
— Саньки больше нет. Держи!
Никанор Евстафьевич принял нож левой рукой а правой размашисто перекрестился. Фунт смотрел на него через головы бригадира и Ираклия со спокойной серьёзностью. А когда пошёл к полигону, держа голову чуть внаклон на простреленной шее, Никанор Евстафьевич со вздохом сказал:
— Сам-то неплохой — голова деревянная. Пулю должно быть, не извлекли: она по мозгам и колотит. На что Ираклий ответил:
— Извини, генацвале, я бы тебя за брата убил.
— Ты не вор, Ираклий, никогда не сумеешь меня угадать.
Он был уже другой, не ехидный, и не злой, а какой-то усмирённый, продолжая говорить в спину удаляющегося Евлампия:
— Ну, как я, грешный, все в себе ниспровергну отпущу от нашего дела сразу семерых? Они же по несмышлёности в стахановцы могли угодить Воры без воровского достоинства. Так не бывает!
— У тебя слишком много свободного времени Никанор Евстафьевич, — Упоров не очень скрывал своего сочувствия к Евлампию и подчёркивал несогласие с Дьяком. — Я так думаю: это у тебя от безделья…
Заметно расстроенный Никанор Евстафьевич поморщился, словно от зубной боли, а после усмехнулся краешком толстых губ:
— И ты — дурак, Вадька. Завтра с утерка в зону явится новый начальник участка. Вольняшка. Он на материке засадил полторы штуки директору дома культуры. Должок на меня перевели…