Сунул, будто нищему на рынке, сальные, игранные бумажки без настоящего шелеста настоящих денег. Они жгут громадные ладони Семена Кирилловича, но, вспомнив о топоре, он безропотно опускает бумажки в карман.
Вскорости зэки почувствовали: гражданин начальник менжанулся, его можно подоить, пока не прогнали.
Спас Кузнеца Фунт. Случайно, а может быть, и нет, Евлампий обнаружил за стеллажом очередную посылку. Он сказал бригадиру, протянув ему свёрток:
— По-моему, Дьяк решил кончить Мамонта (к тому времени начальник участка обзавёлся кличкой). Ты не возражаешь?
Упоров воздержался от разговора, разглядывая затушёванные загаром шрамы на поставленном чуть внаклон лице бывшего вора. Однако это не могло долго продолжаться, и он ответил вопросом на вопрос:
— А ты?!
— Я против!
Бригадир думал — настоящий Фунт всё-таки умер, там, на Лебяжьем озере. Какой-то небесный шулер второпях затолкал в его изуродованную оболочку неуёмного правдолюбца, с которым им там было трудно и здесь нелегко. Жизнь подарит ему одни неприятности.
Единственное спасение — вернуться на Лебяжье, где все может повториться в обратном порядке, если, конечно, в таких делах порядок есть…
— Что ты предлагаешь, Евлампий?
— С Дьяком надо кончать. Беру на себя, чтоб никого не втягивать в хлопоты по его похоронам.
Бригадир поверил, даже знал — он скажет именно так, ещё до того, как фунт все произнёс.
— За его жизнь придётся заплатить другим. Среди них окажутся наши…
— Пусть! Мокрому вода не страшна! Зато совесть не будет меня будить ночами.
Шрамы на лице прорезали покрывало загара. Опалённое ненавистью, оно стало единой, слепой маской белого колдуна.
— Твои мозги плавит месть. Тогда зачем бригада, работа до семи потов, поганая дипломатия с чекистами?! Зачем? И потом, все может оказаться сложнее. Сегодня соберём мужиков, скажем им ту часть правды, которую мы знаем доподлинно.
Он так и сделал. Без крика и лишнего напряжения.
Бригадир с ними советовался:
— Ребята, чем плох начальник участка?
В ответ бригадир получил удивлённые взгляды, только удивления Никанора Евстафьевича не было в их общем настроении. Дьяк примостился широкой спиной к нагретой солнцем стене и остался один на один со своими мыслями.
— Чо в своей хате темнить, Вадим? — первым спросил Ключик. — Давай — всветлую!
— Евлампий, где та торба?
Упоров бросил перед собой свёрток и спросил:
— Это чьё? Молчите? Кто-то изловил Мамонта на крюк, тащит его под нож. Мамонт делает нам объёмы… Значит, ничьё? Ну, и ладно. Иосиф, у тебя послезавтра — день рождения. Держи! Бутылка твоя. Ираклий, раздашь чай. Слыхали, за начальника шестого участка?
— Егорова? Злыдень поганый!
— Его скоро зарежут.
— Пустой базар. Третий год обещают. Поди достань такого кручёного!
— Не хотите иметь Егорова, берегите Мамонта.
— Зяма, — благодушный голос Дьяка выпал из общего напряжения. Однако он заставил всех умолкнуть. -… Ты тоже хочешь сохранить Мамонта?
— Да, а что? — смешался Калаянов. — Я, как все, с коллективом имею привычку быть.
— Больно вольным стал. Остепенился…
И всю дорогу до жилой зоны Упоров думал о выходке вора. Не мог ведь он за здорово живёшь спалить Калаянова. Что-то за этим кроется серьёзное.
Утром Семён Кириллович Кузнецов попросил дать ему на подсобные работы за зоной Барончика. Что тоже было, по крайней мере, неожиданно. Он подумал и не отказал начальнику участка, тем более что все свои задания по заказам для начальника Барончик выполнял старательно, восхитив их жён прекрасными ювелирными поделками. Только Дьяк остался недоволен написанными Барончиком на красном полотнище ленинскими словами: «Мы придём к победе коммунистического труда!»
— Как так — «придём»?! — ворчал вор, пряча в глазах ухмылку. — Приведут, никуда не денешься.
Низко летящие гуси уносили на крыльях короткое колымское лето. Их провожал чахоточный лай людей, с привычным страхом ожидающих наступления холодов.
Бригадир видел, как воровато оглянувшись, большеротый, с красными пятнами на щеках, Гришка Лыков сунул под гружёную вагонетку ногу и хруст сокрушённой чугунным колесом кости вцепился ему в мозг, держал то время, пока тот орал на руках тащивших его из шахты зэков.
— Мастырка, — сказал измочаленный работой на лопате Вазелин. — Из бригады эту падаль гнать. Пусть с ним в другом месте разбираются.
Укушенный диким криком мозг студенисто дёргается.
Бригадир говорит, морщась от боли:
— В больницу несите.
— Что?! Это вонючее существо — на больничную койку, а Зяма будет за него пахать?! Хрен пройдёт!
— В лазарет, — повторил Упоров, будто Калаянов кричал для кого-то другого.
Они стоят рядом над поломанным зэком, не отворачиваясь от ветра, и щека Калаянова начинает белеть так, словно изнутри её проступает молочная сыворотка.
— Ты щеку поморозил, — говорит Упоров все в том же мирном тоне, — три быстрей, не то прихватит. Гриша, все должны знать, поскользнулся. Не повезло ему. Старался сильно. Только под такой формулировкой в акте подпишетесь. Мастырка нам не нужна: без Гриши и без зачётов останемся. Уяснил? Беги за начальником участка, Зямочка.
— Сука ленивая, потерпеть не мог…
Калаянов глубже натягивает шапку, идёт, наклонившись в сторону ветра, так и не вспомнив про примороженную щеку.
«Устали мужики, — смотрит ему вслед бригадир, — вытянулись».
Зэк прихватил в вязаную рукавицу подмёрзший нос, гундосо закричал:
— Ираклий! Проверь транспортёры, лебёдки, скрепер. Завтра начинаем нарезать.
— Уже. В полном порядке. Вадим, Гиви Кочехидзе в бригаду просится. Сам стесняется, меня просил… Он тоже из Кутаиси.
— Гиви? Тот, что укусил Пончика за нос?
— Больше кусаться не будет: ему Пончик зубы выбил.
— Он окромя карт в руках ничего не держал.
— Понятно, — Ираклий слегка обижен, — мы же не как вы: друг дружку не кушаем. Нас и так мало. Потому просил:
Открылась дверь теплушки, Никанор Евстафьевич позвал бригадира, как родители приглашают в дом послушных детей:
— Зайди-ка. Дело есть.
Единственное оконце было плотно задёрнуто пористым льдом, едва пропускавшим в помещение чахлый свет. Никанор Евстафьевич правил нож на замусоленном оселке, уверенно, но мягко касаясь камня тонким лезвием. Поодаль от вора, у тухнувшей печи, сидел незнакомец — сухонький, со спины похожий на подростка человек в бушлате и будёновке. Человек при ближайшем рассмотрении оказался стариком.
— Кто он? — спросил Упоров. — Ваш папа?
Старик был вымучен возрастом до такой степени, что кажется — поднеси к нему спичку, он смолево затрещит, а после вспыхнет устойчивым синим пламенем с розовым поверху ободком. И сгорит весь, до самой шишки, на будёновке.
— Сколько вам лет?
— Девяносто, ваше благородие, — прошамкал с охотой дед. — Из них, почитай, семь десятков тюрьме служу. В разном, естественно, качестве. Сам начальник Главного тюремного управления в должности шталмейстера Двора Его Императорского Величества, действительный статский советник Соломон на мою грудь… — старичок торжественно провёл ладонью по грязному бушлату, — орден Святого Станислава третьей степени цеплял. До сих пор я как будто в сомнении пребываю: со мною ли это было? За особо выдающиеся заслуги перед Отечеством. Тогда у нас ещё имелось Отечество, молодой человек!
— Надзиратель он, — перебил старика Дьяк, — из Николаевских, а сохранился. В революцию матросов в тюрьму не пускал…
— Согласно присяге и инструкции! — встрепенулся сухоньким тельцем бывший надзиратель, в слезящихся глазах мелькнула искорка неугомонившегося служаки.
— Его за те выходки — в трибунал, именем революции, — хохотнул Никанор Евстафьевич, — получите, значит, червонец наличными за верную службу. Откинулся, отдохнул пару лет при социализме, стал царя — батюшку добрым словом вспоминать. Ему, как врагу народа, ещё три пятёрки на хвост кинули. И пошла — поехала. Сорок годов, а то и больше при советской власти тюрьмы менял да зоны. Сорок али больше?