— Нянька ему нужна! — Гарик Кламбоцкий дует на окоченевшие пальцы, зажав в коленях кайло. — Хохла легче научить летать, чем думать.
С грохотом возвращаются вагонетки. На борту одной крупными буквами написано мелом «Серякин».
— Мент до вас, Вадим Сергеич, — объявился счастливый Зяма, — поклон ему от нас подземный, если закурить даст.
Бригадир рукавом стёр мел, пошёл, стараясь угодить на твёрдую поверхность деревянных шпал. Светлое пятно впереди приближается медленно, как подкрадывается.
Серякин ждал у входа в шахту, завернувшись в добротный полушубок. И по тому, что первой была его обворожительная улыбка, Упоров понял — ничего худого капитан не принёс. Перевёл дух, как после пережитого страха, сказал:
— Здравствуйте, гражданин начальник!
Серякин протянул руку, сразу заговорил о чём-то интересном:
— Скажу тебе. Упоров, взбалмошную ты подыскал девчонку. Позавчера ей сделал предложение старший лейтенант Глузман. Знаешь! Смазливый такой, в бородке. Она ему — жду жениха и остальное про тебя прямым текстом. Прокурор…
— Прокурору-то какое до нас дело?! — Вадим насупился.
— Как какое? На то он и прокурор, чтобы дела заводить. Пристыдил её Борис Михайлович. Обещался и комсомольскую организацию звонить. За коммунистическую нравственность борется. А бабы — за Натагику!
— Не могли бы, гражданин начальник, передать ей…
— Передам! Нравитесь вы мне, ребята, по-настоящему. Декабристы…
— С них все и начиналось…
— Ну, этим ты себе голову не забивай. Про декабристов забудем. На вашей свадьбе я непременно погуляю. Уже майором.
— Поздравляю, гражданин начальник! А нас, говорят, на место хотят суки поставить?
Серякин поморщился, собрался было что-то сказать, но осёкся и, помолчав в раздумье, осторожно объяснил:
— Они заявили — будут работать лучше. Слова в план не положишь. Хотя поддержка у них солидная.
— Морабели?
— Важа Спиридонович, скорее всего, станет партийным секретарём Управления. Его отдел ликвидируется. Тебя он не любит активно, и постарайся меня больше ни о чём не спрашивать. Сохраните себя в прежнем качестве.
— Силы на исходе, Олег Степаныч…
— Ну, это уже ваши заботы, Упоров!
Сказано, пожалуй, излишне резко, и наладившийся непринуждённый разговор теряет тепло, как тухнущий костёр. Остаётся только горьковатый дым воспоминаний о приятном общении. Он думает о Натали, не держа сердца на новоиспечённого майора, который в запале сказал немного лишнее. Все суета, что не есть любовь.
Его любят. Он улыбнулся Серякину:
— Вечно вам настроение порчу, гражданин начальник.
— Может, я специально сержусь, чтобы ничего тебе не рассказывать. Да ладно уж! Документы на твоих ребят готовят выборочно.
— Бригада, гражданин начальник. Её делить нельзя: большое дело загубим. Всем возможность была обещана…
— Ты меня не агитируй. Партия у нас — ум, честь и ещё чёрт знает что!
— Спасибо, гражданин начальник. Поищем ходы. За нашу скромность не извольте беспокоиться.
— Пока повода не было…
Не попрощавшись, он пошёл к газику, тарахтевшему у штабелей только что привезённого крепежа, а бригадир снова вернулся к лопате. Древко прогибалось под тяжестью мёрзлых комков. Потом опять все выходили из шахты, и вздрагивала земля.
— Тащи крепёж! — кричит Гнатюк.
Рот белый, обесцвеченный. Звук дребезжит в холодной трубе, бьётся о блескучие стены, ломается, точно тонкий ледок.
Ещё когда Гнида был живой, он говорил, сплёвывая под ноги Лысому:
— Какой крепёж?! Мерзлота — она прочнее цемента! Зря тратим на страх силы.
Гнида погиб под самой надёжной, но всё-таки обвалившейся мерзлотой. После чего новый бугор сказал:
— Крепёж — по инструкции. Сам поленья пересчитаю. Кто скроит — тому ребра сломаю!
«Сами не побережёмся, на хрена мы кому нужны?! — думает он, шагая по ледяной дороге в зону. — Им, шакалам, только золото подавай. И того мало! Ещё человеку следует подползти, лизнуть хозяйский сапог. А хозяин уже решит: исправлен ты или следует исправлять далее. Любите врагов ваших…»
Бригадир скрипнул зубами.
— Колонна, стой! — поднимает руку старший лейтенант Барабулько, выполняющий обязанности начальника конвоя. До зоны остаётся метров сто, но там, у вахты, идёт сортировка нового этапа. Это надолго. Этап начинает уплотняться, промёрзшие зэки жмутся Друг к другу. Скопище людей становится похожим на замерзающего монстра, сжавшегося в трясущийся клубок.
— Не раньше, не позже подвалили. Поморозят сидельцев!
Упоров, приплясывая, думает с отчаянным весельем: «Взял бы Господь, наступил, чтоб сразу — без мучений!» Поднял голову, увидел Его огромную, утыканную яркими звёздами пятку. Она, круглая и плотная, мчится к земле, чтобы уничтожить все это безобразие.
Только — чвак! А потом… Взлаяли псы в конце этапа.
Следом раздались возмущённые голоса:
— Куды прёшь?! Лучше других, что ли?!
— Эй, гражданин начальник, мы же первые стояли!
Параллельно замёрзшей колонне, не снижая шага, шла ещё одна — из соседней рабочей зоны.
— Шире грязь — дерьмо плывёт!
— Суки ломятся! У них — свои коны с начальством.
Начальник конвоя, коротконогий капитан с вислыми заиндевелыми усами над улыбающимся ртом, остановил свой этап вровень с первым. Барабулько вытянулся и козырнул:
— Здравия желаю, товарищ капитан!
— Пропусти нас, Барабулько, — не отвечая на приветствие, сказал капитан, — в клубе — оперетта, а сколько ещё здесь проторчишь — неизвестно.
Старший лейтенант неуверенно затоптался на месте Упоров повернулся к офицерам и сказал:
— Люди — замёрзли, гражданин начальник. От нас порядка требуете, а сами…
— Молчать! — заорал капитан и подкатил к зэку на кривых ногах, будто на колёсах. Нос — пикой над усами, глаза сверкают. — Это ты, Упоров?! Все бунтуешь, сволочь!
Но бригадир уже не видит и не слышит капитана… во втором ряду медленно, со значением повернулась в его сторону укутанная башлыком голова. Лицо находилось в полуобороте. Вадим вспомнил, чьё это лицо…
— Зоха, — сказал одним дыханием Фунт, — не стоит заводиться.
Капитан проследил за взглядом Упорова, тоже о чём-то подумал или уже заранее знал, как ему поступить. Перестав ругаться, прошёл вперёд, махнул рукой конвоирам:
— Идите к костру! Проводники с собаками, останьтесь!
Немного погодя, когда силуэты конвоиров замаячили у большого костра, со второго ряда сучьего этапа гортанный голос произнёс, убеждённый — его вопрос найдёт адресата:
— Ты ещё жив, сын шакала?!
Вадим не оглянулся на чечена. Вопрос повис и, кажется, плавает в холодной тьме, дразня хищное любопытство холодных, злых зэков и возвращаясь к нему в уши в многократном повторении: «Ты ещё жив?? Жив…»
Никанор Евстафьевич подвинул Ираклия, встал слева от Упорова, держа правую руку за бортом бушлата.
Фунт наклонился, извлёк из-за голенища распрямлённую в кузнице скобу, а Ключик вытащил забурник. Суки тоже готовились к схватке, явно надеясь на свой перевес в силе и нахальстве. Они знали, кто стоит за их спиной, и могли себе позволить недозволенное.
— Тебе говорят, Фартовый, — голос стал жёстким, — Тебе — жалкая тварь.
Вадим почти физически ощущал, как его топчет уверенный в своём превосходстве Зоха, и знал — молчание есть начало конца: ты не можешь достойно ответить на оскорбление. Ты — никто! Тебя просто нет среди этих людей, преклоняющихся перед большой силой и большой подлостью. Здесь христианские заповеди не работают.
В голове — как насмешка: «Любите врагов ваших» и как приговор — «он тебя убьёт…»
— …Менжанулся, гнида! Очко склеилось у комсюка! Раздвинем, как изловишься!
Это кричит тощий плюгавенький зэк с запавшими губами, в обрезанной солдатской шинели и больших калошах поверх валенок.
«Тут втёмную не проканаешь. Драться надо, парень».
Он развязал верёвочки на ушанке, осторожно намотал на правый кулак носовой платок. Расслабленно встряхнул плечи. И говорил без рисовки, как будто обыкновенному порчаку объяснял, кто он есть на самом деле: