Тяжелое лицо Столба передернул нервный тик, он поискал глазами свой инструмент. Упоров тоже встал с бревна, что никак не повлияло на Митину решительность: бывший бандит свято верил в свою внушительную внешность и кровавую репутацию.
— Мне не нужны революционеры. Мне нужны пахари, которые нуждаются в досрочном освобождении. Пахать будем только за свободу.
Ответом был небрежный плевок под ноги и соответствующее выражение лица. В такой ситуации, Упоров знал по опыту, слова звучат как оправдание…
Рядом с сапогом Мити, в верхнем бревне, волчьим клыком торчит недавно правленный топор. Солнце лежит на топорище ровным пояском в аккурат по месту хвата. И рука бывшего бандита расправилась; оттопырен большой палец, четыре остальных прижались друг к другу.
Упоров бесхитростно улыбнулся, расслабил плечи. На том Митя и купился. Он убрал руку от топора, а секундой позже правый крюк угодил по подбородку доверчивого бандита. Хрясь! И хрип силится освободиться из сжавшегося горла, кадык туго ворочается под кожей пойманным карасем.
— Со мной останутся только те, кто хочет получить свободу по одной третьей.
Вадим выдернул топор из бревна, передал Ключику.
— Прибери, Андрюша, искушение. Я разговаривал с начальником управления Западных лагерей полковником Дочкиным…
— Ты перегрелся, фраер! — хохотнул Семен Палкин. — Это был не Дочкин, а Никита Сергеевич Хрущев. Кому дуру гонишь?!
— Давай, братва, дослухаем! Може, чего умного скажет…
— Чо слушать?! Чо слушать?! — забазлал бабьим голосом колченогий казак. — Фуфло нам задвигает, сам думает, как отмыться за все свои побеги.
— Думаю, — неожиданно согласился, глянув на красного от натуги казака, Упоров. Его прямое, такое скорое признание несколько всех успокоило. — Отмыться думаю, освободиться думаю. Ну, хотя бы по одной третьей. На хрена, ответь мне, Сеня, я бы впрягался в этот воз? Чтобы от такого баклана…
Вадим показал пальцем на пытающегося приподняться Митю.
— …получить ломом по башке? Надо всем вместе найти выгодный для нас способ жизни и постараться откинуться из этой беды как можно раньше. Вспомни, Андрей, какой у тебя был съем на промывке?
— Пятьдесят пять граммов. Меньше не давал.
— Почти две нормы. А это ленивое животное, — Упоров снова указал на Митю, — снимало двадцать. В общем получается полторы нормы. Это обеспечивает бригаде зачетный коэффициент два. Маловато. Начальник управления сказал: «Будет две нормы — зачеты пойдут один к трем».
— Круто больно, Сергеич! Да и обмануть могут.
— Начнут кроить — бросим пахать, и все! Золото им нужно, а не нам с тобой. Мы за свободу работать будем.
— На нарезке шахт две не получатся, бугор!
В этом возгласе — а кричал Семен Палкин — уже было что-то деловое и домашнее. Старый сиделец нюхом почувствовал меняющуюся обстановку, решив на всякий случай не испытывать судьбу.
— Ну, что ты козла доишь, Сеня?! Только отладить все надо по уму и по совести, чтобы не кроить, а работать. Втащить администрацию в наш интерес. — Упоров сделал движение, словно натягивал на себя вожжи, — тогда хорошее золото в государственный план обеспечит нам хорошее отношение и ларек.
— Половинить начнут!
— Кто?!
— Сам не знаешь, что ли?! Воры!
— Оставь это мне. Следует думать над тем, как заинтересовать администрацию, чтобы без нас ей было трудней. Хозяин пообещал четыре бульдозера на следующий год. Будем нарезать и мыть. Сами.
Они еще пребывали в сомнении, но тут похожий на ласкового бульдога сын австрийского коммуниста Федя Редлих хрипловатым басом обратился к Лысому:
— Пусть скажет Никандра, он нам его сосватал. Будет ли понт с моряка?
Очнувшийся Митя шарил глазами в поисках топора. Никандра обошел его и сел рядом с Упоровым, но на вопрос Феди отвечать не стал.
— Живой, Столбик? — спросил сочувственно бывший секретарь Союза писателей Сидяков.
— Тебе какое дело?! — Митя был огорчен отсутствием топора. — Жаба писучая!
— Что вы, Дмитрий! Мне вас по-человечески жалко, — вспыхнул Сидяков.
— Это точно, — подтвердил косоватый стахановец по кличке Вазелин. — Он усем объявил, что примет тебя в писатели, коли ты после такого тэрца хвост не откинешь. Дал слово — держи! Примай Столбика. Не то мы тя через «Гудок» за обман рабочей массы продернем!
Федя Редлих поймался за козырек кепки Вазелина и надвинул ему на глаза:
— Глохни! Никандра, почему молчишь?
Бригадир что-то пробурчал себе под нос неразборчиво, хотел подняться, но передумал и после минутного размышления начал говорить: