Но тогда ты уже — не бугор.
* * *
— Они убьют тебя…
Голос оскорбительно равнодушен, хотя и тверд. Ничего не объясняет, лишь констатирует то, что непременно произойдет. Рок.
— Ворам сейчас надо думать о собственной безопасности. — Упоров не упрямится, ему хочется немного поиграть, чтобы предугадать развитие событий. Он — в сомнениях…
— Они убьют тебя, — шея Лысого осталась в прежнем положении, как не изменилась и интонация голоса.
Никандра замер. Он всегда делал так, по-звериному неожиданно, если речь шла о чем-то очень серьезном.
Вадим оценил — последнее предупреждение. Надо решать. С хрустом сцепил за спиной пальцы, взглянул в низкое небо, по которому ветер гнал в сторону тундры растрепанные тучи.
— Мне нужен твой совет…
Никандра немного расслабился, облокотился плечом на штабель крепежных стоек, сероватое лицо его покрылось легким румянцем, и крупный розовый нос перестал выделяться самостоятельной кочкой.
— Пока ты будешь им нужен…
— Но могу и не пригодиться?!
Движением блохастого пса Лысый коротко почесал за ухом, улыбнулся ленивой улыбкой:
— Можешь. Возьми в бригаду Никанора.
— Слыхал, что говорили мужики на спиногрызов?
— Не глухой. Потому и не советую тебе брать шелупонь, навроде Психа или Голоса.
— Голоса как раз и возьму.
— Интересно.
И Никандра в самом деле поглядел на Вадима с неподдельным интересом:
— А что?! Здесь ты прав. Евреев просто не люблю…
— За что?
— За что все их не любят? Завидуют, должно быть. С зависти все и идет. Голоса оставь: такой ловкий ум отдавать в чужие руки не годится.
— Дьяка тоже не годится отдавать? — Упоров улыбнулся.
— Сходка решила, — вздохнул Никандра. — С ним тебе будет удобно. Это с одной стороны… С другой, постарайся, чтоб его лукавая честность не стала твоей собственной.
Упоров осторожно провел ладонью по бревну, не сводя с Никандры отсутствующего взгляда:
— Возьму, пожалуй. Деваться некуда. Перевоспитаем. Ха-ха!
— Тебя попросят взять еще двух жуликов. Блатные они — при нем.
— Одного. Хрен пройдет той шпане! И торгов не будет, иначе свалю с бригадирства. Я же — лучший проходчик на Колыме.
Мимолетом запустив в ноздрю мизинец, Лысый опять замер. Упоров наблюдал за ним терпеливо, зная — бывший бугор думает в его пользу.
— Оно-то правильно… — желтоватые глаза Никандры задержались на собственной руке, — им только повадку дай. Ты вот что, скажи Голосу — берешь его при том условии, если не будет тех двоих крадунов. Он им непременно вправит этакое важное и утешительное фуфло. Профессор, хули скажешь?!
— Протолкнуть попробую. Спасибо.
— Да ладно. Давай без нежностей. Кто ложит в бригаде, знаешь?
— Кроме Гнуса, еще Сверчок, кажется, балует доносом, Петюнчика уже нет. Все, кого знаю.
— Сверчок по мелкости и злобности душевной донести может. Легачева Федьку, шепелявый такой, из завязавших воров…
— Знаю, со мной в одной лаве был.
— Что с ним собираешься делать?
— Ничего. Новые придут — знать не будешь. Эти хоть пашут.
— Во! — Лысый остался им доволен — Всякая страсть должна отступить перед благоразумием. Мужики нынче испугались. Это хорошо, но не прочно. Помоги им в себя поверить. Все, Вадим. С Божьей помощью на свободе встретимся.
— Думаешь?
— Знаю. У меня бабка — гадалка, я — любимый ее внук. Давай обнимемся.
Они обнялись. И тот, который был почти свободен пошел, заслонив на какое-то время новому бригадиру серый отвал, где по берегу мутной речки копошились с лотками зэки, и синий горизонт за двумя рядами колючей проволоки. Упоров не сумел приглушить в себе зависть к нескладно шагающему, так до конца и не понятому человеку. Хотел догнать его, пойти рядом, хотя бы до вахты. Но сдержался и стал думать о Лысом как о несчастном поселенце, ведущем стесненную жизнь за зоной. Зависть не покинула его…
— Плохими чувствами живешь, Вадим, — сказал тогда он вслух, — радоваться надо: одним свободным стало больше!
Радость тоже не приходила: чужое, оно чужое и есть…