— Кажи!
Грязно-желтый кусочек металла, зажатый в двух пальцах, появлялся из банки для обозрения, после чего чей-нибудь глуховатый от зависти голос говорит, чтобы успокоить себя и остальных:
— На Удачном таких «жуков» ловил каждый лоток.
— Там мыли целики, а не отвалы. Сравнил!
Упоров прислушался и поднял голову. Журавли улетели на юг. Печально торжественные переливы их прощальной песни на какое-то время остановили бег его беспокойных мыслей. Зэк сел на кочку, и желтые березовые листики закружили вокруг него в грустно-красочном хороводе. За спиной чавкнула вода, он не обернулся, продолжая слушать прощание величавых птиц.
— С Удачного пришел этап, — Дьяк говорил так, словно разговор и не прекращался и все это время они были вместе. — Там два вора и Князь. Ворам надо где-то перекантоваться. Може, у нас посухарят, Вадик…
— Ты хочешь меня унизить? — сказано было без лишних нервов, но Дьяк все понял и тяжело вздохнул.
— Я им так и объяснил. Хмыкают…
— Пусть хмыкают! — Упоров чуть прибавил злости. — Что, нам свою свободу на всю Колыму делить?! Здесь каждый за себя, но один прокол может стоить всех потов. Сам-то не понимаешь?
Вор снял кепку, вытер платком потную голову. На вопрос не ответил, спросил сам:
— С Князем тож так поступишь?
— Ираклий примет ремонтников. Вскрывать будем здесь. Ольховский вроде целик откопал в бумагах. Ты бы приструнил его при случае, Никанор Евстафьевич: поигрывает старик.
— Боишься — язык проиграет?
— Боюсь. Мы же по его наколкам моем. На нем наш план держится.
— Фашиста твоего постригут, а вот с тобой не все ясненько…
Дьяк встретил недрогнувший взгляд бригадира, затянул паузу, вроде бы для того, чтобы поиграть с ним в гляделки:
— Должен сказать тебе то, что ты никому не скажешь. Убьют иначе…
Упоров решил — продолжается торг за тех двух воров с Удачного, упрямо сомкнул челюсти.
— Нет, — покачал головой угадавший его мысли Никанор Евстафьевич. — За жуликов разговор окончен. Ты как соображаешь — отпустят меня из неволи?
— Если откинемся, то вместе…
Вор задумался. По всему было видно — он еще не приступал к главному, оценивая ситуацию, чтобы вдруг просто и неожиданно произнести:
— Двое из твоих побег готовят.
Упоров почувствовал — у него перехватило дыхание. Ему не хотелось выглядеть растерянным, потому он наклонился, поднял из-под ног отшлифованную гальку. Сказал, уже одолев волнение, думая только о том, кто бы это мог быть:
— Не вовремя… Придержаться нельзя?
— Спытай, как сможешь. Ты — бугор, с тебя и спросят…
— Расчет общий, между прочим, три месяца без зачетов. Но главное — имя потеряем. Скажешь, кто они?
— Спроси Гнуса. Он тебе их назовет. Покрепче спрашивай!
— Гнус ложит. Побег, получается, готовят мусора…
— Хе! — заулыбался Дьяк. Нахлобучил кепку, еще раз произнес: — Хе! Догадливый ты, Вадька. Но и они тоже не простаки.
Вор протиснулся между двумя трепещущими на ветерке березками, пошел по тропе вдоль ручья с чистыми руками и, должно быть, чистой совестью…
«Попробуй успокоиться», — Упоров глубоко вздохнул. Он сознавал, что фактически сдав побег, Никанор Евстафьевич не простит ему никакой оплошности, и Гнуса придется убить, если он откажется назвать имена. Дьяк-то их знает, но этого от него не получишь. Остается Гнусков.
Часом позже на разбитой дороге он увидел «студебеккер» с оторванной лебедкой и помятым капотом. Машина шла, проседая на ухабах под тяжестью груза.
— Там, в кабине — Голос, — объяснил ему все еще нервный Капитон.
— Один?
— Нет. С этой, с сукой немецкой, с Борманом.
— А в кузове что? Почему не договариваете, Капитон Петрович?
— Что-что?! Запчасти. Выкрутили за ящик спиртяги и радуются. Я бы за такое богатство с английской королевой переспал.