— Согласовано с геолого-маркшейдерской службой. Не самовольничаем.
Инспектор не преминул указать:
— Самовольство — дорога к преступлению. Согласованная инициатива — вот что необходимо людям, сознательно вставшим на путь исправления. Когда будет готов второй прибор?
— Завтра к вечеру, гражданин начальник.
Зяма Калаянов отбросил с потного лица защитный щиток и спросил у московского инспектора:
— Чем интересуетесь, гражданин начальник?
Петр Мокеевич оглядел свиту, весело ответил:
— Вами, дорогой товарищ. Не знаю уж, как вас зовут.
Зэк вытер о брезент штанов руку, но, поймав свирепый взгляд капитана Серякина, открыл в улыбке золотые зубы, а руку спрятал за спину:
— Очень приятно! Член передовой бригады Зяма Калаянов. У вас, случаем, закурить, чего доброго, не найдется?
Проходящий мимо Гнатюк опустил защитный щиток, и Зяма к своей просьбе больше не возвращался.
Желтое пламя резака шаркнуло по намеченному мелом контуру, металл закипел тягучей малиновой пеной с черной пустотой посередине.
— Он будет наказан, — коротко ответил бригадир на вопросительный взгляд полковника Губаря.
— Даже так! — инспектор, по-видимому, был доволен решительностью бригадира, но для порядка заступился за Зяму. — Мне кажется — можно обойтись замечанием на первый раз.
— Бугор! — высунулся из кабины бульдозера Гарик Кламбоцкий. — Соляра кончается. Шевели рогом, начальник!
— Знакомое лицо, — произнес задумчиво инспектор. — Он случайно не работал в аппарате ЦК?
— Нет! — не сдержавшись, прыснул Дочкин. — Он работал в цирке. Знаменитая труппа «Летающие звезды». Отбывает наказание за ограбление банка.
Все было именно так. Начальник управления мог добавить и некоторые подробности суда над неудавшимся «медвежатником», когда в последнем слове старик развел руками, произнеся одну фразу:
— Номер не удался…
И сел на скамью, показав прокурору язык через щель от потерянных на допросах зубов.
Сейчас язык прикрывал ту же щель, смиряя свист в словах, а бывший артист явно желал быть узнанным.
— Что с солярой? — встревоженно спросил Губарь.
— Все в порядке, гражданин начальник. Просто вольничать не даем. Пусть знают — соляры в обрез.
— И пусть не позволяет себе подобных выкриков, — инспектор был явно смущен своим промахом. — Что это значит — «шевели рогом, начальник»? Вы с ним построже!
У Упорова свело челюсти, но Вадим нашел в себе силы, чтобы не сдерзить, при этом глаза у бригадира стали какими-то отсутствующими, словно он смотрел в себя.
— Простите, гражданин начальник, но, как я понимаю, заключенный Кламбоцкий не папиросы у вас просил. Заключенный Кламбоцкий болеет за судьбу государственного плана…
— Прекратите, Упоров, — остановил зэка полковник Дочкин.
— Постойте! Постойте! — Петр Мокеевич обнял Дочкина за плечи. — Пусть продолжает. Вот сейчас я вижу воочию — все происходящее не спектакль, а живое дело. Понимаете, товарищи, — живое! Заключенный болеет за план государства. Он себя не отделяет от общих забот страны.
«Сука скользкая!» — ругнулся в душе Упоров.
— …И еще я обратил внимание на профессионализм членов бригады. Вы располагаете всеми профессиями…
— Кроме охранников, гражданин начальник.
— Что? Не понял…
— Я сказал — «кроме охранников». Мы же — заключенные.
Полковник улыбнулся, чуть отклонившись назад, похлопал бригадира по плечу:
— Работаете с настроением. Так и продолжайте! Кстати, что делает в бригаде этот самый? Ну, этот, черт бы его побрал!..
— По всей вероятности, речь идет об отце Кирилле, — подсказал капитан Серякин.
— О заключенном Тихомирове.
— Совершенно верно. Покажите-ка мне святошу. За него патриарх ходатайствовал. Мракобесие пытается всплыть из небытия… Времена! От него хоть какая-нибудь польза есть?
«Польза?» — вопрос останавливается в сознании бригадира, и он понимает — инспектор спросил его о личном, о том, что никак не разрешается простой житейской формулой: хороший — плохой, а поднимается над пошлой грязной жизнью и требует от тебя поднять голову, взглянуть на небо, как на вечную твою Родину, почувствовать то, что никогда не обретет словесную форму, ибо оно не выражаемо. Просто присутствует, напоминает о себе с укором, когда необходимо ради дела покривить душой или дать кому-нибудь в морду. Ты всякий раз противишься тому, чтобы странное то чувство не свило в твоей душе постоянного гнезда, а оно появляется непрошеным гостем — многоболезненное, безгласное… тогда хочется прогнать Монаха, закричать на него со всей страстью озлобившейся или перепуганной души. Но ты молчишь…