Через два месяца Евлампий Граматчиков выписался из больницы, после чего пришел на сходку, чтобы оповестить всех о своем отречении.
В бараке воцарилась тишина, стоящие по бокам бывшего вора исполнители скрестили на груди безработные руки.
— Прощай, Евлампий! — сказал Дьяк, провожая строгими глазами целованного смертью человека. Тот поклонился сходке, прошел сквозь молчание своих лихих товарищей, и сам Львов распахнул перед ним двери.
…В бригаду Фунта взяли за его золотые руки, которые могли оживить любой механизм и отличались неимоверной силой.
Сейчас в руке был зажат нож, с ним Граматчиков направлялся к теплушке.
Фунт поднялся на нижнюю ступеньку крыльца и стал одного роста со стоящим на крыльце Дьяком.
Они смотрят друг на друга, но бригадир видит только ядовитую рассудочность в глазах Никанора Евстафьевича.
«Скорее всего, он проткнет Дьяку брюхо, — Вадиму показалось, что в левом паху его побежала теплая струйка крови из чужой раны вора, — ох, не ко времени нам такой труп!»
— Семь воров ставили столбы на руднике, Никанор, — произнес Евлампий, как всегда, вежливо, — они их поставили, ты пришел и сказал: «все работаете на ментов».
— Да, — подтвердил с рассудительной готовностью Никанор Евстафьевич. — Сказал. В среду.
— Позавчера они спилили все столбы, вчера троих их кончили. Это сучий поступок, Никанор.
Дьяк долго всматривался в изуродованное лицо Евлампия с настроением, которое бывает на пороге тихой, дружеской улыбки. И улыбнулся он именно так, спросил:
— Чо приперся, Фунтик, резать меня? Торопись, не то сквасишь желание.
Упоров подмигнул Ираклию, и они поймали Граматчикова за локти.
— Беспредела не будет, Евлампий. Хочешь с него получить — уходи.
— Отдай руки, — попросил фунт, не напрягаясь. Шрамы на лице стали яркие, точно нарисованные кровью. — Не за тем пришел. Твой нож, Никанор! Ты дарил его моему брательнику.
— Порода у тебя вся воровская: Санька — вор добрый…
— Саньки больше нет. Держи!
Никанор Евстафьевич принял нож левой рукой а правой размашисто перекрестился. Фунт смотрел на него через головы бригадира и Ираклия со спокойной серьезностью. А когда пошел к полигону, держа голову чуть внаклон на простреленной шее, Никанор Евстафьевич со вздохом сказал:
— Сам-то неплохой — голова деревянная. Пулю должно быть, не извлекли: она по мозгам и колотит.
На что Ираклий ответил:
— Извини, генацвале, я бы тебя за брата убил.
— Ты не вор, Ираклий, никогда не сумеешь меня угадать.
Он был уже другой, не ехидный, и не злой, а какой-то усмиренный, продолжая говорить в спину удаляющегося Евлампия:
— Ну, как я, грешный, все в себе ниспровергну: отпущу от нашего дела сразу семерых? Они же по несмышлености в стахановцы могли угодить. Воры без воровского достоинства. Так не бывает!
— У тебя слишком много свободного времени Никанор Евстафьевич, — Упоров не очень скрывал своего сочувствия к Евлампию и подчеркивал несогласие с Дьяком. — Я так думаю: это у тебя от безделья…
Заметно расстроенный Никанор Евстафьевич поморщился, словно от зубной боли, а после усмехнулся краешком толстых губ:
— И ты — дурак, Вадька. Завтра с утерка в зону явится новый начальник участка. Вольняшка. Он на материке засадил полторы штуки директору дома культуры. Должок на меня перевели…
Упоров пожал плечами, но промолчал. Что тут скажешь — Никанор Евстафьевич свое отработает.
* * *
— Заключенный Упоров — подъем! Быстро! Быстро!
Зэк сел на нары, прислонившись спиной к стене, из щелей которой торчали пучки сухого мха. Кричал старшина. Настоящий. Вадим встречал его в штабе. Сытого, но какого-то не очень приметного или слишком будничного. Он еще подумал: «С такой рожей вору хорошо — на всех похож». Старшина тогда сидел в комнате связи и срезал с розового мизинца на ноге мозоль опасной бритвой. Потому и запомнил.
Упоров вытер сонные губы и спросил:
— В чем дело, начальник?! Я вас не приглашал.
— Одевайся, Упоров. Некогда!
Старшина ему все больше не нравился. Ночные затеи, должно быть, не нравятся никому. Поднимают, волокут неизвестно куда. Утром будет чай с хлебом, может, горбушка попадет — о горбушке мечтают все. Сегодня непременно будет горбушка, а старшина к доброму не уведет. Вон рожа какая бдительная. Карацупа!
Твой рот мою пайку съел. Нет, на такое лучше не подписываться. Лучше резину потянуть, глядишь, чего и скажет по делу.