— Вот что, гражданин начальник, пока не скажешь, зачем зовут, не пойду. Вызывай наряд.
— Мент с утра — это к дождю, — просипел снизу Зяма Калаянов.
— В комендатуру зовут. Ясно?!
— Не будите людей, старшина, — Ольховский натянул на голову одеяло, — придут, нашумят!
— Сучьи рожи, — подпел ему Зяма.
— Как ты сказал, мразь обрезанная?! Это я сучья рожа?!
— Извините — оговорился. Вы, конечно же, из блатных будете.
— Оставь его, — прикрикнул на Калаянова Упоров, натягивая сапоги. — Ираклий, если задержусь — веди бригаду на развод. Пока, ребята!
— Вадим Сергеевич, не поленись, выясни, из каких старшина будет. Може, он политический и тащит вас к анархистам?
— Ты крыльцо почини. Вернусь — проверю!
— Господи! Неужели вернется?!
…Люди шагали в темноте. Спина старшины колыхалась перед глазами большим сбитым комом, над которым мотыльками порхали два белых уха.
За вахтой его уже конвоировали автоматчики. Сапоги солдат рубили тишину ночи, выбивая из серой, похожей на старую, застиранную рубаху дороги серебристую в лунном свете пыль. Травы вдоль дороги были охвачены стеклянным трепетом предчувствия утра. Он слышал их голоса и видел впереди тоненькую, как ниточку, полоску открывающегося утра. Ему почти хорошо…
— Заключенный Упоров!
Старший лейтенант ткнул в грудь пальцем. Весь он какой-то злой и нервный, как отставший от поезда пассажир.
— Не надо на меня кричать, гражданин начальник. Я еще ни в чем не провинился!
Лейтенант скрипит зубами и кричит еще громче:
— Заткнись, мерзавец! Руки — за спину! Вперед и без фокусов!
Перед ним распахнулись дверцы «воронка», а старший лейтенант с поразительной ловкостью застегнул на запястьях наручники.
«У них все идет хорошо», — успел подумать он, прежде чем его поймали за лицо и ударили сапогом по позвоночнику. На заломленных к голове руках втащили в «воронок», там лицом о железный пол — шмяк! Еще один пинок, на этот раз в бок, и поехали.
Сознание он не потерял, но на всякий случай затаился, чтобы осмотреться. Машину подбрасывает на ухабах, а руки — за спиной, и смягчить удары о железный пол сложно.
— Чой-то он лежит? — спросил рядышком глухой, невыразительный голос. — Должно, привычный, а может, памятки отшибли?
— Сколь себя помню, столь и валяюсь по таким постелям, — отвечает другой.
— Давно воруешь?
— Как сказать — «воруешь»? — человек вздохнул. — Освобожусь, погуляю. Лепень возьму, бока иногда, селедку. По сельской местности работал, где такой, как в городе, бдительности у сторожей нету. Увлечешься, глядь — решетка перед глазами. Баловник я. Малопрактичный. Вот вы… другое дело! У вас — брульянты, металл благородный…
— Какие нынче брильянты?! На весь магазин два камешка найдешь, тому и радуешься. Еду, а душа болит…
— Раскололся кто?!
— Не, мы этих дел не понимаем. Подельник мой, Егорка Лыков, знаешь, наверное, — Ливерпуль кличка. Был просто Ливер, Зяма — одесский шпанюк, «пуль» приставил: прижилось. Егор человек серьезный. Вор, но домашний: с собственным домом и семьей. Не совсем, значит, вор. Блатовать не больно любит. Оно ему нужно? И как не кстати: получает с материка малявку.
— Воровской базар?
— Кабы так! Сын его, единственный наследник — уже втыкал немного, сам себя прокормить мог. Вдруг — на тебе: в комсомол вступил!
— Иди ты! Може, для отмазки?
— Чо там, «для отмазки»! Курванулся мальчишка на полный серьез. Вожаком в ихней банде стал.
— Ну и чо? Подумаешь! Я вон парторга знал. Кошельки таскал за милую душу. Мы с ним один люкон гоняли: базар — вокзал. Всегда при селедочке и рожа под член застругана, как у настоящего парторга. Он меня потомака, правда, сдал. Но это уж у них в крови, обижаться нечего…
Машину опять затрясло на кочках.
— Слышь, Ерофеич, давай проявим милосердие: посадим фраера в уголок. Чо ему мордой пол колотить?
— Жалко пол, что ли? Ну, давай.
Зэки подхватили Упорова под руки, усадили на железную лавку в угол.
— Ха! Фраер-то никак из серьезных. Дьяка приятель.
— Фартовый? Не избежал, выходит, влияния…
— Ты удобнее усаживайся, парень. Дай-кось я тебе морду вытру. Так что с тем комсюком, Ерофеич?
— Ничего. Ходит себе по собраниям. Брюки дудочкой носит. Еще грозится Егора в родной дом не пустить. Отец горбом наживал…
— Воспитал агрессора!
— Ливерпульчик какие сутки тоскует. Сидит на нарах, шпилит в стос с Гомером. Рубашку играет заграничную и часы с запрещенной музыкой. Как это… щас вспомню. А! «Боже, Царя храни!»