У них на самом деле были порваны глотки. Страшная работа. Собак везли в другой машине, две из них были аккуратно перевязаны бинтами, остальные сидели чуть поодаль от раненых с сосредоточенными мордами воспитанных героев.
— Таким собакам нет цены!
У зэков цена была — жизнь. Они ею расплатились за три дня звериной свободы. Вадим слушает старшину вполуха из вежливости, чтобы не вызвать в себе плохих чувств. Ему нынче своих забот хватает и шансов выжить чуть больше, чем в побеге.
— Говорят — с ними было «рыжье»…
Голос Челидзе доверительно снижается, а затем огорченно взлетает:
— Спулить успели. Больше пуда!
Зэк знает — побег был пустой, без примазки. Обычный жест отчаянья засадивших в карты «фуфло» фраеров. Жест дорого стоил. Судьба. С ней надлежит обращаться ласково, чтобы ей самой не хотелось прерывать отношения.
Беглецы простили себе слишком много: глупый риск и прочее, потому она им ничего не простила. Несовместимость с миром начинается, конечно, много раньше, по сути дела, с первого вздоха новорожденного, а разрешается в самый подходящий для него момент. Малодушие и лукавство всеми силами пытаются перекомпостировать билет на следующий поезд, не замечая — свой-то уже тронулся. Судьбодержатель ждет его на последней остановке, где вы будете точно в назначенный срок. Не пытайтесь хитрить: смерть не прозеваешь…
…Продолжая размахивать руками, Челидзе показывал, как солдаты штыком разжимали зубы московского сапожника по кличке Калоша. Он замкнул их на глотке знаменитой овчарки Чары. Так и умер, безнадежно самолюбивый человек…
— Она перенесла девять операций. На ее счету были тридцать особо опасных преступников. Понимаешь — тридцать! И на тебе — какая-то Калоша!
— Мы пришли, да? — спросил Упоров, зная — грузин может говорить бесконечно долго.
— Пришли!
Челидзе догадался — его не желает слушать зэк.
Остальную работу он закончил быстро и в полном молчании.
Вадим зачерпнул из лужи воды, ополоснул лицо, чувствуя, что ему хочется затянуть время до встречи, а может, и отложить ее. Затем он увидел Фунта, шагающего к нему навстречу. Все обещало свершиться, как и намечалось, а сомнения… без них не обойдешься, они оставят тебя, когда ты поглядишь ему в глаза.
Подошедший Фунт сказал:
— Он играл полную ночь.
— Все, что ты сумел узнать?
Граматчиков сунул руку за голенище и протянул нож со словами:
— Селитера не угадаешь. Побереги себя.
Упоров поморщился: хорошие слова излагали дрянную мысль.
— Где он?
— С ним недолго сломать рога…
— Перестань меня пугать. Дело решенное.
— Иди в кочегарку. За дровяником. Он бьет с чертовой руки вот так.
Евлампий взял нож в левую руку, будто невзначай, уронил кепку и резко, с подныром, поднес нож к животу Упорова.
— Потом — похороны за казенный счет. Я буду стоять у окна.
— Не торопись ввязываться. Даже если он начнет махать приправой, не спеши. Разговор того стоит.
Граматчиков кивнул и отправился обходным путем к кочегарке. Их не должны были видеть вместе.
…Фунт оказался прав: Селитер сделал все, как он и предполагал, и Упоров подумал о нем с благодарностью, пряча за голенище сапога вырванный из рук вора нож. После чего Вадим подошел к нему вплотную и, закрыв лицо ладонью, слегка стукнул затылком о кирпичную стену.
— Сядь, мерзавец!
Селитер послушно опустился на поленницу лиственничных дров и спросил без острого интереса, с тухнущей злобой:
— Кто меня впрудил? Только не темни…
Вадим думал — вор упрется, и был несколько удивлен таким началом разговора. Он подумал, прежде чем ответить:
— Тот уже отбросил нож.
— А сам ты не боишься, Фартовый?
— У меня нет выхода, Роберт. У тебя тоже.
Последовала минута взаимного напряжения. Упоров пожалел, что не обшмонал вора. Селитер посопел, подумал, прижав указательный палец к губам, неожиданно сделал сознательный ход к примирению.
— Годится…
Измученное бессонной ночью, мятое лицо вора как бы выглядывало из своего несчастья, окруженное ореолом вечной скорби. Он понимал, что не может убить наглого свидетеля: желание не совпадало с возможностями.
Оно водило по кругу злость, как слепой водит слепого, и в конце концов сдалось:
— Условие одно — ты все забудешь.
— Не в моих интересах делать тебе плохо.
— Уже сделал.
— Так получилось. Извини, — Вадим следил за его подвижными руками и не отвлекся, даже когда у окна промелькнула чья-то тень.
— Хочешь знать — на чем меня изловили?