— Левонтий, кто тут пробегал?!
— Кому в такую рань бегать? Вы, что ли, стреляли?
— Мы.
— Убили кого?
— Одного.
— Сколь их было?
— Да пошел ты! Замыкайся крепче. Такие рыси бегают.
И сапоги застучали в обратную сторону. Зэк подождал. Глянул за забор. Никого. Он перелез, пошел вдоль бревенчатого дома, кланяясь низким окнам. Остановился перед сараями, от которых на них кинулась первая собака, ножом подвинул видимый в широкую щель язычок внутреннего замка. Дверь открылась спокойно, пропустив его в обыкновенный дровяник, где огороженное толстыми досками пространство заполнял смолистый запах лиственницы.
Беглец прилег на поленницу свежесрубленных дров, погружаясь в усталую дремоту. Сладковатый аромат свежего дерева вливался в кровь, наполняя ее медовой тягучестью, отчего мысли при нем остались только ленивые и спокойные.
В соседнем сарае петух прокричал зорю, под его бодрую песню подумалось: «Хорошо бы сонного застрелили…» Но дальше того пожелания дело не пошло; о том, как лопнет голова, наполняясь болью от входящей в нее пули, зэк не успел додумать: он заснул.
* * *
Спал без снов, но даже в столь глубоком забытье почувствовал на себе внимательный взгляд. Он явно не имел отношения к его сну. Был настоящий.
«Мент или собака. Больше ходить за тобой некому. Собака бы уже кинулась. Значит, мент. Любуется, гад. Лучше б стрелял!»
Мысленно представил путь руки за голенище, где был нож. Чуть приподнял ресницы… Прямо перед ним на земляном полу стояли валенки, подшитые кусками старых покрышек от полуторки.
«Пора, парень!» — скомандовал себе зэк, выхватив нож, быстро вскочил. Он не сразу сообразил, почему лицо человека оказалось на уровне его груди, но интуитивно отдернул к себе нож. Неизвестный ойкнул. Голос был слабый и не мог родить крик. Чуть погодя Упоров увидел, как на узкой, почти детской ладони расходится короткая рана.
— Тихо! — предупредил изрядно смущенный беглец. — Не надо шуметь! Я нечаянно…
— Не буду, — так же шепотом ответил неизвестный и поднял два больших, наполненных слезами глаза. Они были зеленые, как мокрый нефрит.
Девчонка! Это, конечно, лучше, чем чекист с автоматом, но все равно неловко, да и глаза смотрят прямо в душу. Неловко…
Из зажатого кулака выпадали капли крови. Он не мог на них смотреть и спросил:
— Тебе больно? Надо чем-то перевязать. Сейчас же! Извини, я не хотел. Со сна принял тебя черт знает за кого. Извини…
Она кивнула, продолжая смотреть ему в глаза.
— Дома есть бинт и йод. Вы можете меня отпустить домой?
— Отпустить?! — Вадим понял: она видит в нем бандита, и горько усмехнулся: — Ну, конечно же! Только не надо звать солдат. Вечером освобожу этот отель. Как тебя зовут?
— Наталья.
— Иди домой, Наташа. Не сердись на меня. Я, понимаешь ли, беглый, потому злой. А злой потому, что беглый. Заколдованный круг.
Он никак не мог справиться с ощущением своей вины и пытался смягчить впечатление говорливой бесшабашностью.
— Вы не волнуйтесь, — очень просто сказала она, будто давно знакомому человеку. — У меня дядя тоже поселенец с поражением в правах. Я приехала к нему из Ленинграда. Бросила балетную студию и прикатила. Меня даже из комсомола хотели выгнать. Ужас!
Девчонка изобразила ужас на лице, лица не стало видно — одни глаза.
— Да, серьезное дело. Ну, ты иди, не то тебя хватятся. Если можно, я побуду здесь до вечера?
Ему вдруг сразу расхотелось погибать, он проклинал эту ворвавшуюся в сарай девчонку с ее детской непосредственностью и такими огромными зелеными глазами.
Наталья понимающе кивнула, протянула перед собой руки:
— Положите мне поленья.
— Как же ты с такой рукой?
Она улыбнулась как приятелю:
— Грузите и считайте, что отель в вашем распоряжении.
В щель между досками Упоров видел, как девчонка пересекла двор, забавно раскачиваясь под тяжестью дров. Поднялась на крыльцо, прижала поленья подбородком и оттопыренным мизинцем левой руки открыла дверь.
«Сейчас успокоится. В ней заговорит долг комсомолки и… Но бежать все равно некуда. Может случиться — она не побежит? Не может! Вся страна доносит!»
Он воткнул нож в чурку и отхлебнул из фляги медвежьего жира. По заваленному хрустящими на морозе нечистотами двору прошла толстая баба в засаленной телогрейке. Остановилась, глянув по сторонам, стала подтягивать сшитые из байки панталоны. Еще раз с коровьей стеснительностью глянула на окна, прошла вразвалку, и он почувствовал себя окончательно отторгнутым от всякой надежды человеком, куда несчастней этой бесконечно несчастной бабы.