Зэк открыл глаза. Взгляд его был растерян, словно в толковании этих ясных слов он нашел для себя скрытое оскорбление:
— Да вы что, Георгий Николаевич! Я же его за день до того дня видел, как вас. Убили, значит… или шутите? Чепуха какая-то!
— М-да… — толстяк потух, опустив в стол глаза, но затем трогательно всплеснул руками, словно собираясь обнять самого себя. — Нет, ты мне действительно симпатичен. Однако прикинь — кого защищаешь?! Вся страна сегодня встала на борьбу с этой гнилью. Она скоро будет полностью уничтожена, а вы, боксер, боитесь назвать имена тех, кто убивал! Я знаю: они сделали это без вашей помощи.
Следователь вынул носовой платок, протер под стоячим воротничком дряблую шею.
— Определи, Вадим, свое место в нашей общей борьбе. Но сделай это не в глубине своего падения, а на взлете человеческого «я»! Испытай себя внутренней свободой. Тогда завтра может быть: солнце, друзья, море, любовь. Но может завтра просто не быть…
— Ну, вы даете, Георгий Николаевич! — натурально заволновался зэк. — Что ж мне — чужую мокруху на себя грузить?! Для установления доверия. Живым его помню, мертвым — нет!
— Не торопись, Вадим, портить наши отношения. На некоторые вопросы у меня есть абсолютно точные ответы.
— С них бы и начинали, Георгий Николаевич. Все расскажу, как оно было. Думаете, мне помирать охота…
Дверь кабинета неслышно распахнулась, из коридора донеслись чьи-то голоса, следователь вскочил и вытянулся в струнку.
Важа Спиридонович Морабели стоял, упершись рукой в дверной косяк. Упоров тоже поднялся. Рука на косяке держала его взгляд.
…Он уже видел в этой руке пистолет неизвестной ему марки. Ствол направлен в сторону шагнувшего из строя полосатика.
— Встать туда, где был — предложил ему начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Полосатик имел три ордена Славы, всех степеней, но тогда это не имело никакого значения. Он шел и повторял нудным голосом человека, не дорожащего такой жизнью:
— В стаде этих подонков умирать не хочу. Стреляйте, гражданин начальник!
Три последних слова будили его по ночам: в них жило то самое состояние, которым окрылялся он сам, когда в минуты отчаянья желал найти свой сокровенный час и предложить при всех кому-нибудь из охранников: «Стреляйте, гражданин начальник!»
Морабели выстрелил. Полосатик упал на снег. Но поднялся и сделал шаг на следующую пулю. Пистолет вернулся в кобуру, а рука ослабла, стала такой же, как эта — на косяке двери кабинета следователя…
— Кто кого допрашивает? — спросил Важа Спиридонович.
— Беседую с подследственным заключенным Упоровым, товарищ полковник!
— Беседуешь, значит? С кем?! — Жеребячья улыбка открыла сверкающие зубы грузина. Его бешенством уже был заражен воздух кабинета. Полковник, казалось, излучал ненависть в чистом виде, независимо от произнесенных слов. — А ты почему живой, сволочь?! Это же бандит, Скачков! Бандита допрашивать надо как бандита, а ты — беседуешь! Десять лет в ЧК.
— Но, товарищ полковник…
— Все! Иди, думай, где работаешь, с кем борешься! Я с ним буду по-своему «беседовать».
— Слушаюсь, товарищ полковник!
Капитан Скачков не очень ловко щелкнул каблуками, но на подследственного взглянул ободряюще. Дверь за ним закрылась, Морабели устало махнул рукой:
— Садись, в ногах правды нет. И у тебя ее нет, потому что ты — жертва. Сильный человек с мелкой душой, за столько лет не познавший принцип и правило жизни: каждый должен отвечать за свое. Ты ответишь за всех!
Полковник остался стоять. Поджарый и сильный, будто только что спрыгнувший с коня джигит.
— Тебя расстреляют.
— Должно быть, гражданин начальник, — осмелился поддержать разговор подследственный. Его неудержимо влекло продолжить игру того полосатика, тем более что пистолет неизвестной ему марки был на месте.
— Никаких сомнений. Слово чекиста! У тебя — пусто, все шансы у прокурора, а он не твой родственник. Верно? Вышка! Пуф! Один раз, и ты свободен. Согласен?
— Моего согласия не требуется, гражданин начальник.
— Думаешь — значит хочешь жить. Ты много успел рассказать этому комсомольцу?
— Он спрашивал меня про убийство Стадника. Я не убивал, гражданин начальник. В это время я был в побеге.
— А Горсткова на Волчьем перевале? Не скромничай: есть свидетель. Говорит.
— Тогда вам должно быть известно, гражданин начальник — Горсткова я не убивал. У меня и оружия не было. Не дали…
Упоров поднял глаза. Начальник отдела по борьбе с бандитизмом улыбался той же яростной улыбкой: