— Мне нужно позвонить по межгороду, — наклонился к окошку Сергей.
— Телефон не работает, — ответила почтальонша.
— А что с ним? — не отставал Сергей. Показалось ему, или он и впрямь почувствовал сквозь обычные почтовые ароматы запах водки?
— Где-то обрыв кабеля, — почтальонша смотрела на него оловянными глазами, выражавшими полнейшее равнодушие.
— И когда починят — неизвестно?
— Неизвестно.
— А телеграмму можно послать?
— Заполняйте бланк, — она положила перед ним выцветший бумажный прямоугольник.
Сергей присел к единственному в помещении почты столу, на котором стояла давно засохшая чернильница и лежала привязанная к ней бечевкой перьевая ручка. К счастью, у Сергея ручка была с собой. Он старательно, словно школьник — за годы работы с компьютерами отвык писать от руки — вывел омский адрес и слова «СБИЛСЯ ПУТИ НЕБОЛЬШАЯ ЗАДЕРЖКА ГОРОДЕ ИГНАТЬЕВ КОРЖУХИН», отнес телеграмму в окошко и расплатился. Женщина пересчитала деньги, положила перед Сергеем монетку сдачи и вновь подняла на него оловянные глаза.
— До свиданья, — сказал Сергей.
— Всего доброго.
Коржухин повернулся и вышел. Уже в дверях его обожгла мысль о том, что, если телефонные провода прокладывают под землей, то телеграфные вроде бы идут поверху… а никаких столбов на единственной дороге в Игнатьев нет. Или не поверху? Все его знания на сей счет исчерпывались стишками типа «он снимал ребятам змея с телеграфных проводов». Но это в какие годы было… Наверное, раз на раз не приходится — где поверху, где в земле. Успокоенный этой мыслью, он вышел и сел в машину.
Он не видел, как почтальонша аккуратно сложила его телеграмму вдвое, потом еще раз вдвое и сделала движение разорвать. Затем, однако, передумала и опустила надорванный бланк в карман кителя.
Сообщив Алексу об отправленной телеграмме и проигнорировав его скептический взгляд, Сергей вновь завел мотор. Улица Красных Партизан вывела их на третью, и последнюю площадь Игнатьева — здесь располагался рынок. Он представлял собой шесть рядов, два из которых были укрыты навесом; там, под навесом, скучали пятеро продавцов. Покупателей не было. Коржухин вновь вылез из машины.
Лишь у одной торговки, дородной тетки с похожим на грушу лицом, на прилавке были разложены овощи — картошка, лук и помидоры. Большинство игнатьевцев кормилось со своих огородов, и на такой товар было мало спросу. Неподалеку от нее заросший седой щетиной дедок продавал отрез сукна, все еще пахнущий нафталином; рядом мужик помоложе торговал глиняными горшками и деревянными ложками, как видно, самодельными. Сергей прошел дальше, мимо усталой женщины с корзиной грибов, и задержался возле старушки с малиной.
— Почем килограмм? — осведомился он.
— Пять рублей, милок, — охотно откликнулась торговка. Зубов у нее во рту почти не было.
— Беру! — воскликнул Сергей, в очередной раз поражаясь местной дешевизне, и полез в карман. — Ах, черт! Пакет в машине оставил. Щас вернусь.
— Не надо-не надо, я тебе кулек сверну, — заторопилась бабулька, словно боясь упустить единственного покупателя. — Подожди трошечки… — она полезла под прилавок, — сейчас-сейчас…
Сергей с усмешкой смотрел, как она суетится. Наконец, она разогнулась (как видно, несмотря на возраст, поясница у нее была в рабочем состоянии), с радостным видом держа перед собой свежесвернутый кулек, и принялась наполнять его ягодой. Коржухин расплатился и вновь вернулся к машине.
— Ты везде ходишь, а я сиди в этой душегубке, — приветствовал его Алекс.
— На и не брюзжи, — Сергей протянул ему кулек.
— Классная малина, — оценил Алекс, пока Сергей заводил мотор. Коржухин, сняв руку с руля, тоже выудил из пакета ягоду.
— Знаешь, у меня гипотеза, — сказал хичхайкер, пока машина ехала по улице Лесной — кажется, единственной в городе улице с несоветским названием. — Что, если в Игнатьеве какая-нибудь уникальная болезнь? Ты сам видишь, как здесь мало народу. Большинство умерло. У оставшихся — иммунитет. Но они не покидают город, чтобы инфекция не вырвалась в мир, и не зовут на помощь, чтобы их не упрятали в секретные лаборатории.