К чести Сергея, он не закричал. Он лишь скакнул вперед, как ошпаренный, запнулся о нижнюю ступеньку лестницы и едва не упал, успев, однако, схватиться за перила. Только тут он вспомнил о своих материалистических убеждениях и обернулся.
Пожалуй, не будь его материалистические убеждения такими прочными, он бы все-таки стремглав бросился вверх по лестнице. Ибо в дверях морга стояла настоящая ведьма. Это была древняя, очень древняя старуха — никак не меньше девяноста, а может, и все сто лет, когда-то, наверное, высокая, но теперь настолько сгорбленная, что рост ее не превышал полутора метров. Желтая, с коричневыми пятнами, кожа, вся словно состоявшая из морщин, столь отчетливо обрисовывала контуры ждущего освобождения от этой ветхой оболочки черепа, что старуха и впрямь казалась вышедшей из могилы. Седые волосы почти совершенно вылезли на темени, но по бокам головы неопрятно свисали до сгорбленных плеч. Крючковатый нос походил на совиный клюв. Старуха была одета в засаленный серый халат, полы которого волочились по полу.
И вот это создание, словно сошедшее с экрана третьесортного ужастика, стояло в дверях морга, откуда только что вышло, и манило Сергея скрюченным желтым пальцем.
— Что вам нужно? — спросил Коржухин, не двигаясь с места.
Старуха что-то прошамкала беззубыми деснами, но голос ее был так тих и невнятен, что Сергею пришлось-таки преодолеть — нет, уже не страх, а брезгливость (он был почти уверен, что от старухи должно вонять мочой) — и подойти поближе.
От старухи действительно дурно пахло, но это не был запах мочи — скорее общий запах дряхлости и близящейся смерти.
— Ты нездешний, — разобрал, наконец, Сергей.
— Допустим, — ответил он. Он не знал, понимает ли его старуха и вообще слышит ли, но раз уж ввязался в этот разговор, надо было отвечать.
— Ты из Москвы? — требовательно спросила она, и ее гноящиеся глаза вдруг осветились какой-то надеждой.
— Из Москвы, — утвердительно кивнул Сергей, чтобы не вдаваться в долгие объяснения.
— Наконец-то! Я знала, я всегда знала, что на них найдется управа! Думают, отгородились лесами да болотами, так и отсидятся? Не выйдет, голубчики! Все, все вам аукнется!
— Что аукнется? — у Сергея вдруг пробудился острый интерес к разговору. — Что происходит в Игнатьеве?
— Письмо! — старуха запустила руку к себе за пазуху и долго шарила под халатом, пока не извлекла мятый пожелтевший конверт. — Все, все в письме! Ты его в Москву свези, да смотри, будь осторожен! Они, если прознают, и костей от тебя не оставят! Как от того в тайге в сорок третьем…
— Кто — они? Дробышев? Зверев? — Сергей брезгливо, двумя пальцами, взял пропитавшийся старческим потом конверт. — Вы можете объяснить на словах, чем они тут занимаются?
— На словах нельзя, — строго покачала головой старуха. — Тут, может, государственная тайна. Ты, главное, письмо свези, в Москву, товарищу Сталину…
— Бабуля, Сталин давно умер, — с раздражением ответил Сергей. Только что старуха говорила столь живо и осмысленно, что он поверил, будто вот-вот узнает правду… хотя, конечно, ему следовало с самого начала понять, что бабка давно в маразме.
— Что ты мелешь, Сталин не может умереть! — рассердилась старуха.
— Бабуля, какой сейчас год? — спросил Коржухин, желая поскорее покончить с этим. Он все еще держал письмо двумя пальцами и теперь различил расплывшиеся чернильные каракули адреса: «Москва, Кремль, Вождю Трудового Народа Товарищу Сталину И.В.» Все слова были написаны с большой буквы.
— Девяносто девятый, — ответила старуха. Сергей вздрогнул. Он ожидал услышать «пятидесятый» или что-то вроде. — Ты думал, я не знаю? — продолжала старуха с хитрой усмешкой. — Я знаю. Я отметки делаю.
Наверху, на лестнице, вновь застучали каблуки — на сей раз уже близко. Бабка испуганно вцепилась костлявой рукой в локоть Сергея и попыталась увлечь его в морг. «Прячься! — шипела она. — Прячься скорей!» Коржухин, однако, уже не склонен был слушать полоумную, да и смысла не имело пытаться спрятаться в помещении морга — раз уж некто спускался сюда по лестнице, было очевидно, что как раз туда он, точнее, она, и направляется.