— Извиняюсь...
Пожилой человек в поношенной черной шляпе, из-под которой поблескивала седина, резко посторонился и сказал:
— Пожалуйста...
Вероятно, уже через секунду он пожалел о собственной вежливости: в грудь «святого Даниила» нацелились два пистолетных дула.
Лейтенант бросился вперед, и другой «квартирант» Вакуленко в испуге поднял руки.
— Спокойно, господин Данке, — негромко сказал Бутенко, — одно ваше движение, и вы мертвы... Войдите в квартиру.
Задержанные молча переступили порог. Вакуленко бросилась от двери, через прихожую, в глубь просторной комнаты, но Цымбалюк уже стоял перед ней и легко, словно без всякого усилия, взял из ее руки маленький браунинг.
— Садитесь, господа, — приказал Бутенко, по-прежнему держа в руках два пистолета. — Спешить вам уже некуда.
Цымбалюк шагнул к стене и снял трубку телефона.
— Мы находимся «в гостях», — произнес он почти весело, — Просим опергруппу сюда...
* * *В течение семи дней полковник Павленко не вызывал четверых арестованных шпионов. Он с нетерпением ждал возвращения Горелова. А лейтенант почему-то задерживался в командировке. Но вот, наконец, он прибыл и прямо с аэродрома явился с докладом.
Выслушав Горелова, прочитав его письменный доклад, полковник еще раз ознакомился с протоколами допроса шпионов и вызвал всю четверку одновременно.
Они вошли в сопровождении конвоиров, скрестив за спиной руки.
— Садитесь, — предложил им Павленко. — Надеюсь, вы извините меня, что я вынужден был на целую неделю разъединить вас?
Они молча уселись на поставленные вахтером стулья, не ответив ни словом полковнику, не взглянув друг на друга.
Но взгляды их не были мертвы: словно завороженные, они уставились на отдельный столик, стоявший у окна, на те предметы, которые лежали на столике. Это была целая «коллекция» оружия, ампулы с ядами. Были здесь и два радиопередатчика, взятые на квартире у старика Матюшко и на квартире Вакуленко — Лещинской. Был и топор, которым «святой» зарубил Галю Спасову, и его «библия», и многое другое.
— Итак, — невозмутимо продолжал Павленко, — давайте же сосчитаем, сколько вас здесь?
Они сидели по-прежнему молча, не шелохнувшись.
Алексей Петрович раскурил трубку и взял со стола какую-то бумажку.
— Мне кажется, каждый из вас пребывает в нескольких лицах. Елена Вакуленко, она же Вакульчук, она же Лариса Лещинская, она же Кларенс — в четырех лицах. И все-таки вы одна, не правда ли, мадам Лещинская? Вы помните Тополи, Вупперталь, Львов 1941 года? Молчите? Я понимаю... вашу забывчивость. Но вот фотографии, которые напомнят вам названные мною города...
Вакуленко — Лещинская взглянула на фотографии и заерзала на стуле. Щеки и губы ее задергались.
— Не буду вас расстраивать, — продолжал Павленко. — Пойдем дальше. Господин Данке, он же Данкель, он же Даниил и, наконец, «святой Даниил» — немецко-фашистский майор, кавалер двух Железных крестов, убийца не только Гали Спасовой, но и многих, многих советских людей во Львове в 1941 году...
Данке не шелохнулся. Сухощавое лицо его было замкнуто и бесстрастно, и только прожилка на виске трепетно билась, выдавая его волнение.
— Далее, — спокойно продолжал Павленко, примечая каждую подробность в поведении арестованных. — Морев, он же Морин, он же Моринс и Моринсон... Довольно скучное танго сочинили для вас и с весьма примитивным шифром на ксилофоне...
— Довольно! — резко воскликнул «святой Даниил», пытаясь подняться со стула.
— Что именно «довольно»? — спросил полковник.
— Вы все знаете... — прошептал Данке и закрыл руками лицо. — Вы все знаете. И эти фотографии... Где, какими путями вы их достали?..
— Это не мы достали, — спокойно ответил ему Павленко. — Ваши обличия сохранил народ, который никогда не простит вам совершенных преступлений. Народ нам всегда поможет и помогает.
— Но если вы действительно все знаете, — воскликнул «святой», — зачем тогда допрашиваете нас?
Полковник улыбнулся:
— Ну, что это за допрос по сравнению с гестаповскими допросами! Разве кто-либо тронул вас хоть пальцем?
— Что же вы хотите? — глухо проговорил Данке.
— Уточнить одну подробность, — сказал полковник, снова раскуривая трубку. — Где вы, поклонник Шопенгауэра и Ницше, «ариец», изучали христианскую православную религию и особенно ее самое реакционное, антигосударственное, антиобщественное ответвление, так называемое «учение» ИПЦ — истинно православной церкви?
— В специальной школе, в Бонне, — вздрогнул и, слов но пересиливая себя, ответил Данке.
— Разве это «учение» обязывает... убивать?
— Нет, но оно является ширмой...
— Для какой цели?
— Цель эта древняя, — потупившись, негромко сказал Данке. — Всемирное господство арийской расы.
— Которого вы добивались столь подло и мерзко?
— Все средства хороши...
— Так говорят иезуиты.
— Пусть. Все равно...
— Так утверждает «Феме»?..
Данке бессильно опустился на стул.
— Вы знаете и это?
— Немного... Значит, всемирное господство за счет уничтожения других народов — французов, славян... А почему же вам помогала мадам Лещинская?
— Потому что она — дура, — бесстрастно ответил Данке.
Вакуленко — Лещинская порывисто встала со стула.
— Подлец... Как ты смеешь?.. Предатель!
Данке даже не взглянул на нее.
— Молчи, подошва... Мы засыпались из-за тебя. Из-за твоих глупых анонимок.
— Я имела такое задание Моринса и выполняла его.
— Все ясно, — молвил Павленко. Он заметил, что Морев — Моринс порывается что-то сказать, но махнул рукой и обронил безразлично: — Господин Моринсон, я не нуждаюсь в ваших признаниях. Уведите арестованных...
Они вышли из кабинета, а полковник сначала открыл форточку, потом набрал номер телефона хирургического отделения больницы, чтобы навести справку о состоянии здоровья капитана Петрова.
* * *На следующее утро Алексей Петрович позвонил секретарю обкома.
— Извините, Иван Сергеевич, я задержал взятую у вас книгу...
Гаенко рассмеялся:
— Ну и как, прочли?
—. Прочел, и не без пользы...
— О, если так, желаю вас видеть. Кстати, анонимок больше не поступало.
— Это мне известно, — сказал Павленко. — С вашего разрешения, я буду у вас во второй половине дня.
Затем он приказал привести Морева — Моринса и задал ему лишь один вопрос. К его удивлению, тот не отпирался.
Впрочем, если бы Морев даже попытался скрыть подробности, доклад Горелова его изобличал. Вероятно, считая вопрос, заданный полковником, лишь второстепенным, вступительным к ряду других вопросов, Морев подробно рассказал о том эпизоде, который особенно интересовал полковника. Стенографическую запись его рассказа, расшифрованную и перепечатанную на машинке, Павленко получил через час.
Морев был изумлен, что полковник больше ни о чем не спрашивал его.
* * *Гаенко мельком взглянул на книжку «Восточный фронт», которую Павленко положил на стол, и сказал с чуточку насмешливой улыбкой:
— Я помню наш разговор о загадках, тайнах... Сейчас, очевидно, и вы сошлетесь на «завесу времени», правда же? Конечно, очень трудный узелок!
— Автор этой книжонки, — сказал Павленко, — по-видимому, большой хвастун. Описывая деятельность гитлеровской фронтовой разведки, он многое преувеличил. Но документ, о котором идет речь, действительно оказался в руках командования немецко-фашистских войск в период боев под Лохвицей.
Алексей Петрович взял книгу, раскрыл ее и быстро нашел знакомую страницу.
— Обратите внимание на эти фамилии: Моринс, Кларенс, Данкель... Все эти господа сейчас находятся у нас. Их «расшифровка» началась с простой анонимки! Это была ниточка, тоненькая, почти неуловимая, но она привела к большому клубку. В клубке оказалась и некая четвертая личность, диверсант, парашютист, однако о нем я не имею пока достоверных сведений...
Гаенко привстал с кресла; пальцы его рук, вцепившиеся в стол, побелели: