— Да я же говорю… — пробовала возразить Наталья.
— Заткнись лучше. Ты что, постели так боишься? Может, ты лесбиянка?
От охвативших ее неприятных воспоминаний Наталья побледнела. Но в затемненном салоне автомобиля перемена в ее лице осталась для Михайлюка незамеченной.
— Если я лесбиянка, то ты педераст, дядя Федор, — со злостью выпалила она.
Михайлюк шумно засопел носом.
— Еще раз такое от тебя услышу — пожалеешь, что со мной встретилась.
— Я и так жалею, — отвернулась Наталья. — Ладно, мне пора. Меня ждут в театре.
— Иди-иди, актриса. Только не забывай об основной работе. Я с тобой свяжусь.
Глава 15
— …Андрей Рублев — самый знаменитый русский иконописец.
Историографическая традиция относит его рождение к началу четырнадцатого века.
Это было самое мрачное для Руси время. Татаро-монгольское иго подавляло страну не только экономически, но и духовно. Единственной областью, в которой могли раскрыть свой талант гении эпохи, было клерикальное искусство. Учитель Андрея Рублева, знаменитый Феофан Грек, долгие годы провел в Византии, где усвоил православный греческий иконописный канон в совершенстве. Однако художественный дар его был так велик, что он не остановился на простом копировании, сумел развить иконопись и поднять ее до уровня высокого искусства. А его гениальный ученик Андрей Рублев даже превзошел своего учителя…
Монотонный голос экскурсовода, эхом отдававшийся в многочисленных залах Центрального Дома художников, где экспонировались иконы и муляжи фресок Андрея Рублева, заставлял Наталью отвлечься от цели ее прихода в ЦДХ. «Интересно, — думала она, разглядывая лики святых на потемневших от времени досках, — почему он назначил встречу именно здесь? Хочет показать, что простой налоговый инспектор может быть ценителем искусства?»
Кашинцев появился вовремя — минута в минуту.
Он неслышно подошел к Наталье сзади и, чуть наклонившись к ее уху, сказал:
— Непостижимо, правда?
— Вы имеете в виду?.. — Она чуть повернула голову.
— Да-да, глаза и лики. Такие смиренные и в то же время одухотворенные.
Отдаленные от нас временем и такие современные.
— Вы так считаете?
— Несомненно. Как будто сам Андрей Рублев смотрит на нас из глубины времен.
— Да, пожалуй… — Она намеренно отступила на шаг, как бы невзначай наткнувшись на своего спутника. — Ой, простите!..
Сквозь тонкое платье Наталья почувствовала его горячие руки и поняла, что не ошиблась.
— Ничего-ничего, — чуть покраснел Кашинцев, — я и сам не раз, созерцая эти великие творения, ловил себя на мысли, что теряю ощущение реальности. Хотя еще не доказано, что более реально — окружающий нас жестокий, бездуховный, жадный мир или живопись, которая превращает его в нечто идеальное и возвышенное.
— Пожалуй, тут я соглашусь с вами.
Они медленно прошлись вдоль стен зала, при этом Кашинцев аккуратно придерживал ее под локоть.
— Вы знаете, Наташа, — можно я буду вас так называть?
— Разумеется.
— Вы знаете, Наташа, мне очень жаль экскурсоводов, которые вынуждены многократно повторять одни и те же зазубренные фразы перед толпами малограмотного плебса, который сюда приводят, словно стадо. Большинству из них нет никакого дела до высокого искусства. С гораздо большим удовольствием они отправились бы на вещевой рынок «Динамо» за дешевым шмотьем.
— Возможно, вы в каком-то смысле правы, но мне кажется, что это слишком жестоко.
— Что именно вы считаете жестоким? — торопливо поинтересовался Кашинцев.
— Такое отношение к людям. Не все же из них посвящают свою жизнь колготкам и колбасе.
— Наташенька, вы — идеалистка! — уверенно заявил налоговый инспектор. — Вы всю жизнь имели дело с прекрасным, в ваш круг общения, очевидно, входили люди просвещенные, интеллигентные… А реальность, увы, столь низменна, что лишь общение с высоким искусством может спасти от ожесточения души.
— Может быть, и эти люди, — Наталья выразительно посмотрела на толпу экскурсантов, — тоже пытаются приобщиться к высокому, чтобы не забывать о душе?
— Ну, может быть, — Кашинцев едва заметно шевельнул плечами. — Но я мог бы поспорить с вами, что, выйдя отсюда, все они с энтузиазмом разбегутся по магазинам и на базары, мгновенно позабыв об услышанном и увиденном здесь. Ну да ладно, что это мы все о других? Давайте о нас с вами поговорим.
— Давайте, — улыбнулась она, — именно поэтому я и позвонила.
— А я уже устал ждать, думал, что вы так и не объявитесь.
— Почему?
Он вымученно рассмеялся:
— Мне показалось, что я вас напугал.
— Волков бояться — в лес не ходить.
— Это я — волк?
— Я имела в виду, конечно же, не вас, — Наталья сделала легкий реверанс в сторону Кашинцева, — а те неприятности, которые могут ожидать меня на избранном поприще.
— Что ж, мне импонирует ваша решительность, — сказал он, присаживаясь на узкую музейную банкетку и приглашая сесть Наталью. — У вас уже есть какие-то конкретные планы?
— Разумеется, есть. Но, откровенно говоря, я еще пока не разобралась со всеми формальностями.
— Я могу чем-то помочь? — с готовностью вызвался Кашинцев.
— Пока, наверное, нет, но в ближайшее время я собираюсь организовать крупную рекламную сессию, и тогда ваше предложение окажется кстати. — Она вдруг часто заморгала и осторожно притронулась пальцем к уголку глаза.