Рафен нахмурился. Орден Тарика был известен своим суровым и мрачным взглядом на мир, но то, что он услышал сейчас, было слишком даже для них. Его собеседник выглядел измотанным и изможденным так, что ни одна битва не смогла бы довести его до такого состояния.
— Но что Байл делает здесь? — настаивал он. — Ты, Ветча, другие Астартес… Что ему от вас надо?
— Он делает то, с чем справляется лучше всего, — проскрежетал его собеседник, протянул руку и почесал плечо, — причиняет боль.
Только сейчас Рафен заметил на груди воина широкую, мокнущую, синевато-багровую полосу ожога.
— Мы — его игрушки. Сырье для его экспериментов, — последнее слово он выплюнул, словно яд.
— Тарик, я должен узнать, — произнес Рафен, — кузен, помоги мне…
Он с мольбой протянул руки:
— Если мы оказались вместе в этой клетке…
Тарик усмехнулся:
— Это не клетка, Кровавый Ангел.
В эту секунду у них из-под ног послышался скрежещущий шум, потом пол внезапно рухнул вниз, и они провалились в темноту.
ОН ПРИШЕЛ В СЕБЯ от крика Орла Обреченности. Рафен попытался пошевелиться, но сама сила тяготения, похоже, ополчилась против него. Он был распростерт на наклонной платформе, откуда-то сзади доносилось тихое, как шепот, жужжание генератора гравитационного поля.
Кровавый Ангел заморгал, фокусируя зрение. Помещение, в котором он находился, казалось чем-то средним между глубокой пещерой и скотобойней — скользкие от крови цепи свисали с неровного, изогнутого потолка, кафель на полу блестел от постоянно стекавших потоков воды, которые уносили органические останки в дренажные стоки.
Он с трудом повернул голову, и увидел лежащего на соседней платформе Тарика и три фигуры, которые двигались между платформами. Двоих он уже видел — это были те два громилы, которых он заметил, когда его везли в крепость. Третий был такого же роста и могучего телосложения, но его фигура была другой, и казалась странной. Существо повернулось к нему, и Рафеном овладело смятение.
Лицо создания, смотревшего на него, отличалось странной красотой, и казалось почти женским — но жесткий, мужественный овал лица нарушал это впечатление. Андрогин убрал руку с груди Тарика, где Рафен заметил ожог. Его посетила жуткая мысль — он подумал, что, возможно, Орел Обреченности сам нанес себе эту рану.
Он прищурился, не веря своим глазам: ему показалось, что в ране Тарика исчезло нечто — нечто живое, мертвенно-белое, словно личинка мясной мухи. Второй астартес снова закричал, и попытался сдвинуться с места — но, как Рафен, он был намертво впечатан в платформу гравитацией, в сотни раз превышающей земную силу тяготения, растянут на ней, как бабочка на раме коллекционера. Андрогин приблизился к нему и улыбнулся:
— Я — Чейн, — произнес он.
У него был высокий, музыкальный голос, не сочетавшийся с могучей, как башня, фигурой:
— Добро пожаловать.
Один из его напарников выступил из тени, бережно неся в руках бесформенную тестообразную массу, издававшую пронзительный визг. Это нечто было размером с кулак и напоминало мутировавшую личинку, на одном конце которой открывался рот, внутри покрытый тонкими ресничками, окруженный черными точками глаз, волнообразно сокращавшееся тельце было покрыто прозрачной слизью.
Чейн сделал неуловимое движение рукой, бесшумно извлекая из ножен широкий тычковый нож.
— Этот дар, — произнес он, — мы преподносим всем нашим гостям.
Андрогин бросил беглый взгляд на Тарика:
— Возможно, ты думаешь, что можешь отказаться от него. Но ты ошибаешься.
Рафен рванулся изо всех сил, стараясь оттолкнуть его. Чейн, которого, казалось, забавлял вид его перекошенного лица, до пояса разрезал рубашку космодесантника, открывая его грудь. Он плавным движением взял изогнутый нож, и игриво повертел им.
— Добро пожаловать, — повторил Чейн, и сделал глубокий надрез на груди Кровавого Ангела. Прежде чем Рафен пришел в себя после болевого шока, второй громила поднес голову личинки к ране и позволил ей, извиваясь, забиться внутрь.
Рафен почувствовал, как тварь ввинчивается в его плоть — и его крик был таким же громким, как крик Орла Обреченности незадолго до этого.
ВСЕ ТЕЛО РАФЕНА было мокрым от пота, он раз за разом отмахивал от лица слипшиеся сосульками влажные пряди волос. Его камера провоняла потом и протухшей морской водой. Снаружи вечерело, и прохладный ветер, как обычно, проносился над тюремным комплексом, но здесь воздух был невыносимо спертым от его испарений.