— Иди отдыхай. Спасибо. — Андрей пожал ему руку. — Я утром на патрулирование, ты за старшего. В пять разбужу.
— Приемник в блиндаже послушать разрешите? Духовской, с рейда. «Санье» называется. Все подряд ловит.
— Слушай, конечно, только негромко.
Шестак ушел в блиндаж. Андрей прошелся по траншеям. Бойцы молча вглядывались в стремительно чернеющий пейзаж, опираясь локтями на бруствер. Стало тихо. Ночь будто бы подменила людей, которые еще недавно весело смеялись над шутливой перебранкой Артиста и Шестака. Сейчас их лица в неярком матовом свете восходящей луны были сосредоточенны и серьезны. Башня бэтээра время от времени поворачивалась. Артист просматривал окрестности через пулеметный прицел.
Луна довольно ярко светила своим желтым шаром. Видимость действительно была сносной для привыкших к темноте глаз.
Андрей расположился в центре позиций рядом с бэтээром, так, чтобы все бойцы были в поле зрения.
Он думал о том, что впервые в жизни заступил на настоящее боевое дежурство. Рядом в окопах несли службу и в самом деле, как сказал Барсегян, пацаны, каждый со своей похожей биографией — школа, армия, война, после которой все они имели свои планы на жизнь. Сам же он пока не строил конкретных планов. На ближайших два года они были уже построены, а каждый последующий означал для него прибытие к новому месту службы. Ну, разве что стоило бы подумать о женитьбе, потом, через пару лет. Увы, предыдущая служба в условиях полигона, с жизнью в ограниченном пространстве военного городка не очень-то способствовала развитию ожидаемого им бурного романа, который, по его мнению, должен был стать прологом к началу семейной жизни. Контингент противоположного пола был строго разбит по категориям, исключающим какие-либо серьезные контакты: офицерские жены и их иногда взрослые дочери. Малейшее внимание в сторону дочерей трактовалось как серьезная заявка на поход в загс. Такой вариант его не слишком устраивал и был им отнесен в разряд неприкосновенного запаса на последний, почти смертельный случай. Андрей, который и сам был старше стоявших в окопах солдатиков всего-то на пять-шесть лет, мечтал когда-нибудь поехать в отпуск к Черному морю и там, среди кипарисов, под шум морской волны и трели цикад встретить барышню своей мечты. Это казалось ему гораздо более романтичным, чем объясняться в любви в дремучих зарослях лесов полигона, у болот, постоянно отмахиваясь от комаров.
Из этих раздумий его вывел громкий душераздирающий крик, очень похожий на детский плач. Впереди перемещались несколько пар светящихся в потемках глаз.
— Шакалы, — донесся голос Артиста из бэтээра. — Может, пальнуть по ним? А то этот детский хор имени Веревки изведет за ночь!
Вой становился все сильнее. Шакалы бегали недалеко от позиций и выли сразу в несколько глоток.
— Пальни, — разрешил Андрей.
— Ща, исполним рапсодию против оратории! Кому мех на шапку? Заказывайте!
Прожектор, установленный на пулеметах, вспыхнул вместе с длинной очередью, прошедшей красными иглами трассирующих пуль по разбегающимся четвероногим зверькам, и погас сразу с окончанием стрельбы. Снова наступила тишина.
Андрей подошел к десантному боковому люку бэтээра и сказал:
— Дудкин, иди покури. Я за пулеметами посижу. Потом сменишь следующего на перекур.
— Есть.
Артист быстро вылез и пошел под навес. Там он закурил, укрывшись с головой бушлатом, для маскировки. Андрей сел за пулеметы. Через полчаса Артист вернулся и доложил:
— Все покурили, товарищ старший лейтенант. Давайте я сяду.
Андрей вылез, зашел под навес и заглянул в блиндаж. В тусклом свете лампочек на нарах спали двое солдат. Не спал один Шестак.
Он лежал на нарах рядом с небольшим радиоприемником и слушал.
— Чего не спишь? Вставать рано завтра.
— Москву слушаю. Концерт передают. — Шестак потянулся и сел. — Высплюсь еще. Хороший концерт, выключать жалко. Лещенко, Ротару, «Самоцветы».
В это время женский голос диктора объявил:
— А сейчас мы представляем вашему вниманию, дорогие товарищи, еще не известного широкому кругу радиослушателей нового талантливого певца. Для вас поет Валерий Леонтьев.
Из приемника полилась медленная мелодия, и высокий приятный мужской голос протяжно запел:
— Там, там в сентябре желтый лист кружился, как звезда…
Дослушав песню, Шестак тихо сказал:
— Душевно спел. — И откинувшись на нары, мечтательно добавил: — Там, в сентябре — у меня скоро дембель. Вернусь домой. Брюки клеш надену и на танцы.