— Так и написал? — переспросил Андрей.
— Так и написал! — подтвердил Блинов. — Его заставляли переписать, а он не стал, сказал, что дуракам так понятнее.
Распрощавшись, они разъехались по своим взводам.
Прошло два дня. Служба на позициях шла своим порядком.
С утра трое бойцов стояли в окопах, а свободные от службы стирали обмундирование, развешивая его на броне бэтээра. Жаркое солнце и нагретая броня быстро делали его сухим. Некоторые писали письма, рассматривали фотографии, на которых были родственники, невесты и школьные друзья. Все вроде бы возвращалось в нормальное русло, но тишина на позиции была непривычной. Не хватало балагурства Артиста. Шестак, в одних трусах, с надвинутой на лицо панамой, загорал, лежа за блиндажом. Рядом стояли его сапоги с развешанными на голенищах портянками.
Андрей зашел в блиндаж, взял из тумбочки томик со стихами, которые ему никак не удавалось читать, и пошел к бэтээру. Он забрался в капонир, прилег на землю в тени бэтээра и приступил к чтению. Читал медленно, иногда перечитывая четверостишия, глубже вдумываясь в их смысл. Периодически он откладывал стихи в сторону и курил, задумчиво стряхивая пепел под колесо. Он лежал на животе, подложив кулаки под подбородок, и наблюдал за большим желтым скорпионом, который гонялся за черным жучком, вероятно, желая отобедать. Андрею стало жалко жучка, и он книжкой отбросил скорпиона в сторону. Тот, высоко задрав свой длинный хвост с мешком яда и иглой на его конце, еще немного побегал рядом с книжкой, ткнул ее несколько раз иглой и убежал в норку под камень. Андрей перевернулся на спину и, подложив панаму под бритую голову, задремал. Проснувшись, он вылез из капонира, отряхнулся от пыли и пошел к блиндажу.
Шестак с бойцами сидели под навесом и слушали радиоприемник. Из динамика доносился голос Аллы Пугачевой: «…меня узнайте вы, маэстро. Я в восьмом ряду, все тот же ряд и то же место…»
— Сколько песен новых появилось, пока мы в армии, — сказал боец с подменного бэтээра.
— Ничего, мужики, вернетесь по домам, пластинок накупите и наслушаетесь. — Андрей присел на лавку, положив книжку рядом.
— Читали? — поинтересовался Шестак.
— Читал, — кивнул Андрей.
— Мы, товарищ старший лейтенант, извиняемся, в ваше отсутствие тоже эту книжку читали.
— Да на здоровье. Кому надо, берите, читайте. Понравились стихи?
Шестак пожал плечами.
— В общем, понравились. Только читаются трудно. Вроде бы и о понятных вещах написано — о женщинах, о вине, о смысле жизни, но складу в них мало. Вот у Пушкина стихи легко читать.
— Да, — поддакнул кто-то, — четыре строчки прочтешь, и по новой их читай. Доходит туго, или мы, видать, отупели тут от жары.
Андрей усмехнулся.
— Нет, не отупели. Я тоже перечитываю их по нескольку раз. Хайям представитель восточной культуры, с другими традициями, другим образом жизни. Сразу этого не охватишь. Надо, наверное, пожить на Востоке, изучить его, тогда наверняка станет понятнее.
— Так мы ведь и живем сейчас на Востоке.
— Нет, мужики, мы живем в восточном климате, среди восточного ландшафта, но не более того. Изучить культуру через прицел невозможно, но не наша в том вина. Вы к Мамаджонову обращайтесь, он человек восточный, он вам и растолкует, что непонятно.
Мамаджонов сразу оживился:
— Правда, правда, я говорю им — кто так читает? Две строчки прочитал — бросил! Думать надо, понимать надо! Это не ваш песня — степь да степь кругом, холодно — ямщик замерз! Сухов кино тоже говорит: Восток — дело тонкое! О! Не лезь, Петруха, под паранджа — живой будешь!
— Нет, погоди, Джин! Наша культура не хуже! — вступил в спор рядовой Рябов, которого Андрей про себя прозвал молчуном.
Рябов был низкорослый крепыш. Из-под массивных надбровных дуг на его лице, казалось, сразу выступал мощный, выдвинутый вперед подбородок, а между ними как бы незаметно находились небольшой нос картошкой и тонкие губы, обычно плотно сжатые. От этого Рябов имел угрюмый вид, к тому же сам по себе был неразговорчив и нелюдим. Он мог часами молча лежать на нарах в блиндаже, не принимая участия в разговорах, и просто смотреть в потолок. Но потом ни с того ни с сего, вскочив с нар и выбежав из блиндажа, пробежать несколько кругов вокруг позиции, а вернувшись, опять завалиться на нары, скупо прокомментировав свой вояж: «Тело затекло», и снова надолго отдаться этому приятному занятию. Когда Рябов, от случая к случаю, хриплым низким голосом награждал присутствующих какой-либо репликой, то выражение его лица оставалось неизменно серьезным, без лишних эмоций.