Она хотела это сказать, но он открыл рот.
– Мои дети, я слышал, празднуют сегодня смерть своей матери.
Хазан обомлела, услышав это, она не верила своим ушам, пока дядя продолжал нести нечто невероятное:
– Неблагодарные. Их мать умерла, а они веселятся, ходят по выставкам, театрам, ужинают вместе… Мерзавец Гекхан даже и не думает отменять свадьбу, собирается устроить торжество, когда тело его матери еще и не остыло.
– Дядя Хазым, он же перенес ее…
– И все равно собирается сыграть ее в год смерти! Он всегда ненавидел нас с Севинч, он сам мне в этом признавался, и Селин настроил против нас. Синан… Синан просто дурак, и мы с Севинч его слишком избаловали. Делали все, что он попросит, давали ему все, что он попросит, а он только требовал больше и больше, они совсем не понимали, не понимали, как нам было тяжело! Убивали нас своими капризами, своими истериками… Когда нам с Севинч так была нужна помощь, они только требовали для себя.
– Дядя! – Хазан прервала его, чувствуя, что еще немного – и она ударит его по лицу. “У него горе” – напоминала она себе. Он не понимает, что говорит. Он вне себя от скорби. У него помутилось в голове. Он вовсе так не думает. Не может так думать. – Дядя Хазым, ты не прав. Твои дети любят тебя. Ты нужен им. Они нужны тебе. Поезжай к ним, поезжай к Гекхану, поговорите с ним, помиритесь, дядя! Твоим детям так плохо сейчас, им так же плохо, как тебе, вы нужны сейчас друг другу, дядя! Не упрямься же, дядя, пожалуйста!
Но дядя Хазым только поднял усталые глаза, и к своей досаде, Хазан увидела в них только ожесточение.
– Я им не мальчик, чтобы бегать к ним с просьбами, – тихо сказал он. – Если им действительно плохо, если я им действительно нужен, они сами пришли бы ко мне. Они явно показали, кто они, что они, и каковы их цели, Хазан. Увы, не всем достаются хорошие дети. Мне не повезло.
Хазан присела за свой стол и попыталась успокоиться, вдохнув и выдохнув.
– Дядя Хазым, – она пыталась говорить спокойно, уверенно и логично, понимая, что только так может достучаться до Хазыма Эгемена. Если она схватит ноутбук и начнет лупить им дядю Хазыма по голове, делу это не поможет, твердила она себе. Тем более, что там незаконченные документы. – Дядя Хазым, прошу тебя. Не упрямься. Ты правда очень им нужен. Сейчас тот самый момент, когда нужно позабыть про свою гордыню, ты с твоими детьми только убиваете друг друга подобным поведением. Помирись с Гекханом, дядя, он твой первенец, твой старший сын, дядя, ты нужен ему, а он нужен тебе. Поговори с Синаном, ему очень плохо, дядя. Селин так грустит, она так часто плачет. Им всем ты сейчас очень нужен. Иди к ним, дядя, не сиди здесь…
– Если бы я был им нужен, они не ушли бы от меня, – твердо ответил он. – Не тебе говорить об упрямстве, девочка. Ты сама отвратительно ведешь себя с Фазилет…
Хазан сдерживалась из последних сил.
– Не вмешивайся в мои отношения с мамой, дядя Хазым, ты ничего не знаешь об этом.
– Как ты ничего не знаешь о моих отношениях с детьми, – холодно ответил Хазым, поднимаясь. – Не вмешивайся и ты. Ни ты, ни этот мальчишка Йылдыз не смеете меня учить, как вести себя со своими детьми. – Он окинул ее ледяным взглядом от порога. – Не задерживайся тут надолго, в офисе не осталось никого.
И он вышел, и ей так и не удалось пробить броню его гордыни. Хазан потерла виски, тяжело вздыхая. Она не понимала, не понимала, что делать с этой семьей. Уговоры в адрес Гекхана и Синана не действовали, они были настоящими сыновьями своего отца, такими же упрямыми и неуступчивыми. Легче было сдвинуть с места гору, чем волю Эгеменов. Хазан вдруг прыснула, вспомнив шутку Мехмета, который как-то сказал, что хорошо, что Эгемены – не Османы, у тех такой конфликт заканчивался шнурком на шее шехзаде, и Синан начал прикидывать, кого из них двоих папа удавил бы первым.
Хазан прикрыла глаза. Эгемены и их драма – и будто ей мало было этого, еще и мама жалуется дяде Хазыму на нее. Пусть мама и не любила дядю Хазыма, у них всегда была общая тема для разговоров – неблагодарность отпрысков.
Отношения Хазан с мамой всегда были сложными. Не по-эгеменовски сложными, хвала Аллаху, но сложными. Они с мамой никогда не понимали друг друга, наверное, слишком были похожи – сложные, резкие и, да, да, упрямые. Любимицей мамы была послушная Эдже, а Хазан была папиной дочкой… Пока папа был жив. А потом мама отправила ее в Америку…
Хазан вздрогнула, собираясь с мыслями. Воспоминания об Америке вызвали воспоминания о дяде, о компании, о делах, и о Мехмете, который пропал непонятно куда. Хазан в очередной раз позвонила ему, но в ответ слышала только “телефон выключен или находится вне зоны действия”, и это невероятно нервировало ее, даже больше чем невыполненная работа.
Да, Мехмет не был обязан ей помогать, он не обязан был приезжать, но это не было похоже на него, и Хазан волновалась. Даже если он не смог бы приехать, он нашел бы способ ее предупредить, подумала она, собирая вещи. Он мог потерять телефон, думала Хазан, садясь в машину. Живое воображение, ее злейший враг и ее старейший друг, тут же нарисовало ей самые кровавые сценарии ситуаций, в которых он мог потерять телефон. Она повторяла себе, что он взрослый сильный тренированный мужчина, умеющий постоять за себя – но потом вспоминала его там, в его кабинете, у стены, сильного мужчину, разваливавшегося на части, не умевшего выйти из собственного ужаса.
Она видела его таким, дважды, и в первый раз это была ее вина. Мехмет не говорил ей об этом, но теперь она понимала, что то же самое случилось в ту ночь, в отеле, тогда ее слова сорвали замки с двери темницы в его голове, в которой он день за днем пытался удержать свой кошмар, и Хазан не могла не чувствовать себя виноватой… Виноватой и обеспокоенной, потому что она сама видела, как этот взрослый, сильный, тренированный мужчина распадался на куски от простых слов.
Sticks and stones may break my bones but words will never hurt me. Палки и камни ломают мне кости, а слова не причиняют вреда.
Вранье. Словом можно и убить, и даже не заметить этого.
Что, если опять что-то случилось? Кто-то что-то сказал, и у него опять случился приступ, и не было друга, который смог бы помочь, поддержать? Рассудок говорил, что это все чепуха, что он спокойно жил до этого один раньше, и ему не требовалась ничья помощь… И в ту ночь в отеле он справился один, никто не убил его, не ограбил, он не попал под машину, не свалился с лестницы, не утонул в луже…
Бурное воображение Хазан уже рисовало картины, как его разбирают на органы похитители, когда вывернула руль, сворачивая с дороги, ведущей к Плазе. Можно было позвонить Синану, но что он мог сделать, раз телефон Мехмета не отвечал? Только то, что она собиралась сделать сама. Поехать к нему домой и проверить. Если его не будет там, тогда она позвонит Синану, решила Хазан. Тогда придется обзванивать морги и больницы, звонить в полицию, что еще полагается делать, когда подозреваешь, что человека похитили черные трансплантологи?
Мехмету не нравилось, когда она приезжала в его район, и Хазан понимала, почему. Визиты Синана не вызывали у квартальных сплетников такого интереса, как вызывала Хазан – интереса и антипатии. Хазан видела, что никому на этой улице она не понравилась: всем этим милым тетушкам Нахиде, Фериде, Тюлин, Гюлин, Аслы, Назлы – всем им не нравилась ее машина, ее одежда, ее прическа, ее макияж, а больше всего не нравилась она сама, “бесстыжая” и “невоспитанная”. Об этом ей с восторгом поведал Синан, Синан, которого тетушки обожали и звали в гости на чай. Внутренняя мизогиния, называла это Хазан, а Фарах ехидно отвечала, что тетушкам просто не нравится “новая невестка”.
Хазан дернула головой, отгоняя неуместные мысли. Было еще не слишком поздно, не настолько, чтобы улицы казались вымершими, но люди не сновали по району, не гуляли, ничего не праздновали – просто изредка попадались прохожие, мимо которых она проезжала.