— Нажми на стоп, ма.
— Что?
— Нажми на стоп и перемотай назад.
Она подумала, они вынули мою волю и заплатили матери за разрешение. Она взяла деньги и положила в ту старую треснутую вазу, которая стояла на верхней полке буфета, слева от печки.
— Эл, ты еще здесь? — спросила ма. — Я тут думаю, откуда нам знать, может, Киту подлатали лицо. В наши дни чудеса творят, верно? Он мог изменить внешность. Было бы забавно. Может, он живет за углом. А мы никогда и не узнаем.
Еще одна пауза.
— Элисон?
— Да… ты еще принимаешь таблетки, ма?
— Время от времени.
— Ты ходишь к врачу?
— Каждую неделю.
— А в больнице ты лежала?
— Ее закрыли.
— Деньги есть?
— На жизнь хватает.
Что еще сказать? Вообще-то нечего.
— Я скучаю по Олдершоту, — призналась Эмми. — Жаль, что я вообще переехала сюда. Здесь даже поговорить не с кем. Убогие людишки. Ни разу не веселилась с тех пор, как перебралась сюда.
— Может, тебе стоит чаще выходить из дома.
— Может быть. Да только не с кем, вот в чем беда. К тому же, говорят, в одну реку не войдешь дважды.
После долгой паузы, когда Эл уже собиралась попрощаться, мать спросила:
— Ну и как твои дела? Пашешь как пчелка?
— Да. Насыщенная неделя.
— Понятное дело. Из-за принцессы. Какая жалость, правда? Я всегда думала, что у нас много общего, у меня с ней. Много разных парней и печальный конец. Как по-твоему, у нее все было бы хорошо с Доди?
— Не знаю. Без понятия.
— Мальчики тебе никогда не нравились, а? По-моему, тебя от них тошнит.
— С чего ты взяла?
— Да ладно, сама знаешь.
— Нет, не знаю.
Она хотела сказать: «Я не знаю, но очень хочу узнать, хочу пролить свет, ты сказала мне немало такого, что я…», но Эмми перебила ее:
— Мне пора. Газ вытекает. — И положила трубку.
Эл уронила трубку на одеяло. Опустила голову на колени. Пульс колотится — на шее, в висках, на кончиках пальцев. Ладони покалывает. Давление подскочило, решила она. Меньше надо жрать пиццу. Она ощутила слабую, сочащуюся ярость, как будто что-то внутри ее треснуло и черная кровь потихоньку идет горлом.
Мне нужна Колетт, подумала она. Колетт защитит меня. Мне нужно сесть рядом с ней и уставиться в телевизор, неважно, что она смотрит, что бы она ни смотрела, все сгодится. Я хочу быть нормальной. Я хочу полчасика побыть нормальной, как все, насладиться сводкой с похорон, прежде чем Моррис опять заведет волынку.
Она открыла дверь спальни и вышла в небольшой квадратный холл. Дверь гостиной была закрыта, но хриплый смех сотрясал комнату, где Колетт, как она знала, шевелила пятками в носочках. Чтобы не слышать кассету, Колетт включила телевизор погромче. Естественно, совершенно естественно. Она хотела было постучаться. Но нет, нет, не стоит портить ей удовольствие. Эл повернула прочь. И тут объявилась Диана: вспышка в зеркале холла, проблеск. Через мгновение она превратилась в заметное розовое сияние.
Диана облачилась в подвенечное платье, теперь оно на ней висело — принцесса исхудала, а платье было мятым и каким-то драным, словно его протащили по галереям загробного мира, где хозяйство, понятное дело, ведется не лучшим образом. Она приколола к юбкам вырезки из газет, и они колыхались на потустороннем ветру. Диана сверялась с ними, задирая юбки и вчитываясь; но, по мнению Элисон, изрядно косила.
— Передай моим мальчикам, что я люблю их, — сказала Диана. — Моим мальчикам, уверена, ты знаешь, о ком я.
Эл не подсказывала ей: никогда нельзя уступать мертвым. Они будут приставать и надоедать, будут намекать и льстить, но нельзя поддаваться на их уловки. Хотят говорить — пусть говорят сами с собой.
Диана топнула ногой.
— Ты знаешь их имена, — обвинила она. — Ты, мерзкая маленькая вонючка, гадина. Вот засранство! Как же их зовут?
Так иногда случается с умершими: память покидает их почти сразу. Вообще-то это благословение Божье. Не стоит звать их, когда они решили уйти. Они не такие, как Моррис и компания, — они не пытаются вернуться, не хитрят и не строят планы возрождения, не висят на дверном звонке, не стучат в окно, не скребутся в твоих легких, не вылетают с дыханием.