Она открыла рот, уставилась на него — и целую вечность глотала оскорбления, прожеванные и переваренные, они поднимались из ее нутра и застревали в горле. Она задержала дыхание, руки ее скрючились в клешни, но все, что Колетт смогла выдавить из себя, было: «Иди на хрен». Нырнув обратно в магазин, она заметила свое отражение в зеркале, кожа пошла пятнами от ярости, глаза выпучены, и впервые в жизни Колетт поняла, почему в школе ее называли Чудовищем.
На следующей неделе в Уолтоне-на-Темзе они сцепились с мужчиной на многоэтажной парковке. Две машины нацелились на одно и то же место; классическая пригородная перебранка, какие мужчины легко забывают и из-за которых женщины плачут и трясутся часами. Обычно в подобных случаях Эл успокаивающе сжимала руку Колетт, вцепившуюся в руль, и говорила, забудь, пусть получит то, что хочет, какая нам разница. Но на этот раз она опустила окно и спросила у мужчины:
— Как вас зовут?
Он выругался. Она привыкла к гадкому языку бесов, но разве можно ожидать брани от такого мужчины, от мужчины вроде тех, что живут на Адмирал-драйв, от мужчины в куртке из почтового каталога, от мужчины, казалось бы готового воскликнуть: «А давайте устроим барбекю!»?
Она сказала ему:
— Хватит, хорош! Вам что, делать больше нечего, как крыть женщин на парковках? Отправляйтесь домой и застрахуйте свою жизнь подороже. Почистите компьютер и сотрите все картинки с детишками, вы же не хотите, чтобы потом кто-то нашел их. Позвоните своему врачу. Запишитесь на утро, настаивайте, чтобы он вас принял. Скажите им, левое легкое. Медицина в наши дни на высоком уровне, знаете ли. Главное — успеть, пока оно не распространилось.
Она снова закрыла окно. Мужчина что-то сказал, его машина с визгом умчалась прочь. Колетт аккуратно припарковалась на трофейном месте. Она искоса глянула на Эл. Но не осмелилась спросить ее. Конечно, они опаздывали, им нужно было это место. Она закинула удочку:
— Жаль, это не я его отбрила.
Эл не ответила.
Когда тем вечером они пили чай дома, она спросила:
— Эл, тот парень на парковке…
— Ну да, — сказала Эл. — Конечно, это была всего лишь догадка. Насчет порнографии, — добавила она.
Теперь во время их поездок на заднем сиденье машины царила блаженная тишина. Дидкот и Абингдон, Блюбери и Горинг, Шинфилд, Уонерш, Лонг-Диттон и Лайтуотер. Они знали, что жизни, которые мелькают за окном, куда зауряднее, чем их собственные. Гладильная доска в пристройке ждет, пока на нее накинут простыню. Бабушка на автобусной остановке наклонилась, чтобы сунуть печенье в открытый ротик ребенка. Грязные голуби расселись на деревьях. Фонарь горит за темным забором. Тоннели, освещенные тусклыми лампами, один за другим остаются позади: Отфорд, Лимпсфилд, Нью-Элтем и Блэкфен. Они сторонились центральных улиц и торговых центров изуродованных городков, причиной тому были сбитые с толку мертвые, кучкующиеся у мусорных баков возле закусочных, сжимая ключи в руках, или же выстроившиеся в очередь с коробками для завтрака там, где некогда были фабричные ворота, где некогда за покрытыми копотью окнами шумели и пыхтели станки. Их там тысячи, таких трогательных и таких тупых, не способных перейти дорогу, чтобы попасть, куда им надо; они трясутся на обочинах новых магистралей и окружных, а машины несутся мимо, они толпятся в железнодорожных тоннелях, под лестницами многоэтажных парковок, они сгущают воздух на входах в метро. Если они натыкаются на Элисон, то тащатся за ней домой и начинают докучать при первой же возможности. Они пихают ее локтями под ребра и задают вопросы, без конца задают вопросы — да только все не те. Всегда: где моя пенсионная книжка, номер 64 уже уехал, как насчет яичницы с беконом на завтрак? Никогда: я что, умер? Когда она сообщает им эту новость, они начинают выяснять, как это случилось, пытаются отыскать какой-то смысл, перекинуть скользкий мостик между временем и вечностью. «Я как раз включила утюг, — говорит женщина, — и как раз принялась за левый рукав рубашки Джима, той, что в синюю полоску… его… нашего Джима… в полоску…» Ее голос слабеет от натуги, и Элисон объясняет ей, вводит в курс дела, и тогда: «А, понятно», — скажет она довольно спокойно, а потом: «Все понятно. Что ж, такое случается, верно? Ладно, не буду больше отнимать у вас время, я вам очень обязана. Нет, спасибо, я выпью чаю дома… Не хочу портить вам вечер…»
Она уходит, и голос ее становится все тише и наконец смолкает, когда она растворяется в стене. Даже те, кто умер далеко не внезапно, любили вспоминать свои последние часы в больничных палатах, неспешно перечисляя, кто из родственников поспел к смертному одру, а кто застрял в пробке и опоздал. Они хотели, чтобы Элисон поместила за них благодарности в газетах: «Искренне благодарю сотрудников больницы Св. Бернарда» — и она обещала, что все будет исполнено в точности, потому что я на все пойду, говорила она, лишь бы они лежали смирно, тихо ждали и переходили на следующий уровень, а не устраивались у меня как дома. Они заканчивали свои сбивчивые монологи так: «Что ж, на сем разрешите откланяться», «Желаю вам всего самого наилучшего» и «Не забывайте меня, пишите», а иногда тихо, стоически так: «Мне пора». Иногда они возвращались с жизнерадостным «Привет, а вот и я» и объявляли себя королевой Викторией, или собственной старшей сестрой, или женщиной, которая жила с ними по соседству еще до их рождения. Это не умышленный обман, скорее неизменная нарезка и смешение личностей, слияние личной памяти с коллективной. Понимаешь, объясняла она Колетт, мы с тобой, когда вернемся, возможно, явимся как один человек. Потому что за последние годы многое пережили вместе. Ты можешь решить, что ты моя мать. Я могу через тридцать лет явиться какому-нибудь медиуму на сцене и заявить, что я — мой собственный папа. Вообще-то я не знаю, кто мой отец, но когда-нибудь узнаю, возможно после смерти.