Когда он уехал, мы с мамой вспоминали все эти разговоры и весело смеялись. Я сказала: «Верно он думает, что в такой глуши[7] мы живем, как старосветские гоголевские помещики; что, вот, он войдет в запущенный домик, пройдет по темным коридорчикам; навстречу ему выползет старушка, назовет “батюшкой” и пригласит “откушать”. Какая-нибудь босоногая “девка” притащит на стол чугун щей, пироги...»
На другой день отец вернулся и рассказал, что соседка еще не переехала на зиму в город и лично сдала Владимиру Ивановичу комнаты. Потом отец подыскал ему подходящего письмоводителя и посоветовал приучать к этому делу и «Ваньку», что он малый способный, имеет хороший почерк и ему новое занятие больше подойдет, чем быть лакеем. Владимир Иванович поехал в город за вещами и обещал приехать к нам по своем возвращении.
Через несколько дней раздался снова колокольчик, но уже с другой стороны и не утром, а часов в 6 вечера. Мы сидели в это время в зале за чаем. Почему-то стол не был выдвинут на середину, а полураскрытый стоял у стены, рядом с дверью в коридор. На столе ярко горела стоячая лампа под белым, разрисованным акварелью абажуром. Мама распорядилась, чтобы подогрели обед для гостя. По обыкновению Владимир Иванович болтал без перерыва. Начал с описания знакомства со своей новой хозяйкой «этой ужасной madame Петрарки» (ее фамилия была Петрова). Как она жадна. Как дорого за все с него взяла. «Около нее толкались премиленькие девочки, я думал, что это все ее горничные, т. к. она звала их Катькой, Машкой, Надькой, но когда уселись пить чай, она представила их мне L'une voix langoureuse [8]: “мои дочки”. Всего же их шесть...» Скрипнула коридорная дверь и Ариша внесла горячий суп. Потом нагнулась ко мне и шепотом сказала: «А куды мясо девать, что они привезли?» «Какое мясо?» – тоже тихо ответила я. «А, почитай, полкоровы, вся задняя часть, ямщик на куфню принес.» Мама пошла узнать, в чем дело и, вернувшись, спросила прямо: «Владимир Иванович, что это значит, зачем говядина?» Он покраснел, завертелся на стуле и спутано начал объяснять, что, вот он останавливается у нас, нам лишние расходы... Мама же спокойно ответила, что в деревне это не считается, что когда-нибудь и мы к нему в гости приедем. «Но что же мне делать с этим мясом? Мне одному столько не съесть, оно испортится», – жалобно сказал он. Решили, что отец уплатит ему за мясо и мы его оставим себе, но, чтобы впредь он не позволял бы себе ничего подобного. Тем дело и кончилось.
Понемногу он привык к своей должности. Мужики относились к нему дружелюбно, видя его безобидность и желание помочь, а, главное, он прекрасно знал законы, как бывший правовед. Он часто приезжал к нам советоваться о всех мелочах с моим отцом. По перовопутку[9] ждал жену.
22-го января в день Св. Михаила Тверского были именины отца и младшего брата, восьмилетнего Миши. Владимир Иванович приехал их поздравить и привез Мише большую заводную крепость: вертели сбоку ручку и с треском выезжали из картонных ворот пушки и конница и выступала пехота; потом поворачивали за угол и снова появлялись в воротах; и так без конца. Верно помня историю с «пол-коровой», он виновато посмотрел на маму и спросил: «а это можно?»
Он полюбил Мишу, много возился с ним, пел ему разные куплеты, сам себе аккомпанируя на рояле. Как-то вечером, когда он остался у нас ночевать, Миша раскапризничался и не хотел ложиться спать, стали звать маму. Дверь из гостиной приотворилась «просунулась мордочка с большими усами», так рассказывал нам после Миша, и раздался приятный голос: «я здесь, душенька, что тебе.» Миша так комично это рассказывал и прибавлял: «а я скорей юркнул под подушку головой и натянул сверху одеяло.» Кроме шансонеток Владимир Иванович пел иногда дребезжащим голосом какие-нибудь романсы, вроде «Поймешь ли ты» или «Глядя на луч». Но лучше всего он играл на скрипке, которую не забывал привозить с собой по нашей просьбе. На дорогу тщательно укутывал футляр со скрипкой в одеяло. Для первого раза он сыграл «Серенаду Брага[10]». Как он хорошо играл, с каким уменьем и чувством! Так и представлялась больная девочка, которая видит в бреду ангелов, разговаривает с ними и слышит их пение. Вообще он был очень талантлив: перевел на французский язык (стихами) Лермонтовского «Демона». Даже размер стихов был сохранен. Мы с мамой потом говорили, неужели это он сам мог написать, или же только перевел в прозе сначала, а кто-нибудь помог ему переделать прозу на стихи? Он оставил нам для прочтения рукопись и я с его разрешения переписала себе всю поэму, но впоследствии затеряла ее.