На другой день именин за утренним чаем зашел разговор о кушаньях. Он спросил, пробовали ли мы когда omelette aux herbes fictives[11]? Мама удивленно поглядела на него и говорит: «так ли я поняла? Ведь это значит простая яичница, т. к. фиктивная зелень только в воображении существует?» Посмеялись над этим названием. Владимир Иванович предложил показать нашему старичку-повару, как приготовлять какое-то вычурное блюдо и попросил позволения пойти на кухню. Была суббота и в этот день с утра вымыли полы; он прошел коридором, девичьей и сенями по чистым половикам. Когда вернулся, рассказал, что он в восторге от старика, что он такой аккуратный, в чистом фартуке стоял у плиты и «вилкой вынимал из кастрюли курицу!» Мы спросили, а чем же другие повара вынимают. Он махнул рукой.
Скоро приехала к нему жена и он привез ее к нам познакомиться. Был яркий, морозный день. Как сейчас вижу, входит дама, среднего роста в коричневой ротонде[12] с темным меховым воротником, в такой же шапочке, черной вуалетке, в лайковых перчатках. Глаза у ней небольшие, голубовато-серые и немного косят; щеки красные, верно с мороза. На ней было синее суконное платье с бархатными рукавами того же цвета. Темные волосы слегка вились надо лбом и были высоко подобраны на затылке. Из-под юбки были видны изящные черные ботинки на пуговках. Она со всеми перезнакомилась и была очень довольна, что мы говорили по-французски, так как она сама плохо говорит по-русски и стесняется, что делает много ошибок в разговоре. Она оказалась веселая, простая. Болтала так же много, как и ее муж «Володька». Ее звали Евгения Ивановна. Теперь они стали приезжать к нам уже вдвоем и оставались погостить дня на два, на три. Перезнакомились с нашими соседями и всем понравились. По вечерам мы часто танцевали, пели. Она как-то спросила, видали ли мы канкан? У нас, молодежи, заблестели глазки и мы попросили ее нам показать этот танец. Мама села за рояль и подобрала с ее голоса мотив и темп. Она встала в позицию, подняла руками юбку с боков и подпрыгнула. В эту минуту вошел Владимир Иванович, увидел ее в такой позе, нахмурился и строго сказал: «Женя». Она сконфузилась и опустила платье. Мы попросили ее продолжать, и даже мама сказала, что ничего предосудительного в этом не находит. Когда Владимир Иванович ушел, она попробовала продолжать, но дело уже не клеилось. Тем и кончился наш урок. Недавно я прочла в воспоминаниях Ильи Толстого, как у них в гостях в Ясной Поляне был Тургенев и по просьбе гостей протанцевал канкан, взяв под руки двух дам и засунув большие пальцы в карманы жилета. Вообще, этот танец изящен, но только его испортили на открытых сценах.
Прошло два года. Владимир Иванович продолжал жаловаться на плохое отношение к нему большей части товарищей на съезде[13]. Конечно, он выделялся между косными, старосветскими людьми. Ни одного между ними не было с высшим образованием; выбирали за «ценз», или за то, что их усадьбы находились в центре участка. Был только один из артиллеристов, развитой, гуманный; вводил разные новшества у себя – устроил кооператив, открыл несколько школ, составил кружки пенья и театрального искусства, но его участок находился на краю уезда, далеко и редко приходилось к нему ездить. К тому же Евгения Ивановна простудилась, начала покашливать и доктор посоветовал ей переехать скорей в Финляндию. И вот, опять с помощью «Володьки Коковцева» – Владимир Иванович был переведен обратно в Петербург. При прощании с нами они плакали, говорили, что привязались к нашей семье, как к родным, просили им писать. После их отъезда мы долго скучали, вспоминая их; они вносили много оживления в нашу жизнь. Крестьяне жалели Владимира Ивановича и были недовольны его заместителем. Он, т. е. Черник оставил в своем участке два новшества: запретил во избежание пожара варить к праздникам пиво среди деревни и научил поставить на многочисленных перекрестках в пустошах столбы с дощечками. На дощечках указывалось, в какую деревню ведет дорога и далеко ли до нее. Много лет спустя мне пришлось проезжать по той местности и я, глядя на столбы, подумала: «это все памятники Чернику». Его мы больше не видели: он не долго прожил и умер от воспаления легких.
Я успела сдать экзамен экстерном при губернской классической гимназии; две сестры уже были замужем, когда мама собралась в Петербург к докторам полечиться от болезни сердца. Меня она взяла с собой. Остановились мы на Пушкинской в меблированных комнатах. Устроившись с лечением, навестили родных и друзей, в том числе и Евгению Ивановну. Мы ее застали дома и она так нам обрадовалась. С виду она была прежняя, оживленная; в красном капоте, глазки блестели, но если присмотреться, то она очень изменилась: похудела, щеки «впали», невесело задумывалась, или вдруг начинала плакать. Без конца расспрашивала о Корине, о всех нас. Рассказывала о Владимире Ивановиче, как он любил отца, а что другие сослуживцы относились к нему враждебно. Говорила про его болезнь, про свое одиночество. Комната, где мы сидели была мрачная; в темном углу блестел золоченый столик: мебель, видно, была хорошая, но все как-то запущенно. У стены на подушке лежала левретка светло серой масти. Евгения Ивановна сказала, что муж очень ее(собаку) любил и она бережет ее в его память, но что недавно ее кто-то пихнул ногой и у ней сделалась опухоль на боку; лечит ветеринар. Когда мы собирались уезжать, Евгения Ивановна сказала, что завтра же приедет к нам. Так она и сделала. Мы с ней приятно провели вечер. У нас в номере было так уютно и светло при электрической лампочке, которая отражалась в большом зеркале. Пили чай с коринским варением, вспоминали Корино. Перед уходом она подошла к маминой постели и, потрогав подушки, воскликнула: «Разве можно спать на таких жестких! Я ведь помню, на каких пуховых я у вас спала! Сегодня же пришлю вам свои. Что не пришло в голову нашим родным,» – заметила эта внимательная, полубольная женщина. Часа через два после ее ухода раздался стук в дверь, и после слова «войдите» на пороге появилась толстая девица с большим красным узлом. «Это вам прислала Евгения Ивановна», – объявила она. В узле оказались две пуховые подушки и два ватных одеяла.