Нет уж, не бывать такому! Помните, я говорил, что почти что Есмь, что я, дескать, демон высшей пробы и бла-бла-бла… так вот, это не было бла-бла-бла – я действительно могу влиять на физическую реальность. К примеру, сейчас я попросту схватил надрывающееся сердце Пекарева и остановил его. Да-да, чтобы восстановить нормальный ритм сердца, его остановить нужно. На мгновение.
Именно тут я понял, почему Пекарев так легко слился. Из его тела тут же попыталась выскочить душа. Ну и прытким же на поверку оказался мой ненаглядный писатель. У других, чуть что, «душа в пятки», а у этого «вон из тела». Ладно, не буду каламбурить, объясню все как есть. Я уже видел такое раньше и не единожды. В норме, ни одна душа так просто с телом не расстается. Такое бывает в двух случаях: человек умер, окончательно и бесповоротно, либо человек теряет смысл жизни и вкус к ней. Когда смертный лишается цели или всякой возможности ее достижения, его душе уже незачем держаться за физический мир. Так оставляет свои попытки цепляться жизнь больной раком в терминальной стадии, или глупая дуреха, нажравшаяся таблеток из-за неразделённой любви. Ну, или просто очень старый и больной человек, который уже принял решение об уходе на тот свет. Не просто понял, что пора, а именно принял волевое решение - не жить. Так вот – походу, у моего писателя именно такой период в жизни. Доконала его богемная жизнь. Лешка попросту утратил волю к жизни, оттого и нарывался всякий раз на неприятности. Оттого и садился он за руль обдолбанным. Оттого и не боялся смерти. Он ее жаждал, поскольку смысла в жизни, в той жизни, которую ему организовал я, он не видел. Назовем это синдромом Есенина. Хотя, конкретно в том случае, сам черт ногу сломит. Даже мне не раскрывают тайны гибели великого поэта.
Меня же сейчас волнует лишь один персонаж. Точнее душа этого персонажа. Она уже приподнялась над телом Алексея, да оглядывается. Не вкурит никак, что с ней происходит, и кто перед ней стоит. Благо они после клинической смерти не помнят ничего.
– А вот, хрен тебе, а не легкий исход! – Грозно прорычал я прямо в полупрозрачное лицо Пекарева и изо всех сил нажал на упругую ткань миокарда в его физическом теле и выдавил первую порцию крови в аорту.
Затем я нажал еще раз. Затем еще и еще. Нет, Пекарев от таких манипуляций в себя не придет. Но вот сохранить его мозг до прибытия бригады скорой помощи, я смогу.
А вот, кстати, и они. Быстро, ничего не скажешь. Среднее время прибытия скорой по Москве доведено до четверти часа. Не врали однако минздравовские руководители. Эх недорабатывают там мои коллеги, ох и недорабатывают! Хотя, сейчас это нам на руку. Мне же оставалось лишь несколько секунд «покачать» своего подопечного, удерживая его душу внутри физической оболочки. Далее за Пекарева возьмутся эскулапы.
– Эй, а вы куда? – заверещала секретарша, когда поняла, что медики, вызванные к ее драгоценному начальнику, направились прямиком к Пекареву. – Мы для Вениамина Спиридоновича вызывали…
Точно! Вениамин Спиридонович этого козла зовут. То-то я запомнить не могу.
– Валя, Ва-ля… – вяло запротестовал Вениамин Спиридонович, – пусть его посмотрят! Я убил его…
– Веничка, – запричитала Валентина, – но ты же так слаб, так слаб! Я вас засужу, сволочи!
Поистине – любовь этой сумасшедшей женщины не знала никаких границ. Она не могла мыслить критически и не понимала куриным своим мозгом, что если сейчас Пекарев скончается, ее Венечке будет ой, как несладко. А я всегда говорил, любовь это не счастье, любовь это болезнь.
– Коль, посмотри… – без прелюдий кивнул на редактора врач скоропомощник, обращаясь к своему помощнику, молодому фельдшеру.
– Но тут явно…
Фельдшер, вероятно, планировал возразить старшему товарищу, мол, пострадавшему с пробитым черепом помощь явно нужнее, но опытный врач его перебил, сказав вполголоса:
– Ты одним глазком на этого борова взгляни, сунь нашатыря, а после ко мне пулей. А то вонять будут, еще жалобу накатают. Девушка, – он кивнул еле заметно на взбесившуюся секретаршу, – с придурью-то. А я тут сам справлюсь.
В общем, на все про все ушло не больше полуминуты. Пока фельдшер уточнял “тяжесть” состояния редактора, врач уже оценил масштаб проблемы на своем фронте.
– Так, Коль, у нас тут клиническая… дуй сюда, ставь «кубиталку», я начинаю реанимационные мероприятия.
Возились медики с пострадавшим с полчаса. Упрямое сердце моего Алешки никак не хотело «заводиться». Лишь после третьего вливания адреналина «по вене» врач перестал качать пациента. Убедившись на контрольной ЭКГ в сохранности и правильности ритма, добившись худо-бедно стабильного артериального давления, врачи погрузили моего подопечного на носилки и перенесли в карету скорой помощи. Туда же препроводили и второго «пострадавшего». Правда, на все претензии секретарши, (ее, видите ли, не устроило, что Пекарева везли лежа и под капельницей, а ее ненаглядного шефа скромно разместили на опускающимся стульчике) бывалый врач отмалчивался. Умудренный житейским и профессиональным опытом, врач лишь по-старчески кряхтел, стараясь сохранить тяжелого пациента в хрупком равновесии между жизнью и смертью. И оно немудрено, работа на скоряке такая – дотяни клиента до стационара, а там пусть хоть с бубном над ним танцуют.