– Я не смогу жить без тебя, – прошептала Мэри-Эстер.
– Сможешь, дорогая моя, сможешь. Ты теперь уже взрослая женщина и вполне способна обойтись без старой высохшей скорлупки, жизнь которой завершена. Ну-ну, моя птичка, не плачь больше. Я же не умру прямо сию минуту… мы еще с тобой много-много раз вдоволь наговоримся, ну а потом, в один прекрасный день…
Отчаянно замотав головой, Мэри-Эстер заставила его замолчать. На какой-то миг она, наклонясь, уткнулась в него щекой, пытаясь сдержать слезы. А когда в конце концов Мэри-Эстер заговорила, голос ее был по-обычному бодрым и только чуть-чуть дрожал.
– Но ты вернешься в Морлэнд?
– Нет, моя дорогая. Здесь мне лучше. Я всю свою жизнь прожил в тавернах. Позволь уж мне остаться здесь… только приезжай навещать меня почаще, хорошо?
Ответом ему стало крепкое объятие.
Голоса и свет свечи заставили Мэри-Эстер лишь пошевелиться, но холод, пробравшийся в постель, когда поднялся Эдмунд, все-таки разбудил ее. Она лежала, сонно перебирая в уме, что же могло случиться. Видимо, какая-то беда, раз уж мужу пришлось встать посреди холодной январской ночи, но, значит, не слишком большая, коли не потревожили ее сон. Эдмунда вызвали, стараясь не разбудить ее. А кто, кстати, его вызвал? Мэри-Эстер порылась в памяти и вспомнила, что это был голос Клемента… ну конечно же… а потом раздался и голос Гидеона, старшего конюха. И после этого ей нетрудно было сделать некий вывод. Она быстро села и потянулась к свече.
Мэри-Эстер второпях натянула платье поверх ночной рубашки, завернулась в самую свою теплую шаль и поспешила вниз по лестнице. Главная дверь по-прежнему была незаперта и закрыта на засовы, и она предположила, что Эдмунд и Гидеон вышли через кладовую. Маленькая дверь, которой пользовались слуги, чтобы зайти в кухню прямо со двора, конечно, была заперта, и Мэри-Эстер шагнула в морозную сверкающую ночь, омытую голубым светом холодной луны. Огонек ее свечи отчаянно затрепетал на сильном ветру, и она дала ему погаснуть. Совсем ни к чему было брать в конюшню зажженную свечу, к тому же ей был хорошо виден путь через двор, потому что в конюшне уже горела лампа, отбрасывающая очень желтый, в сравнении с лунным, свет.
Клемент держал лампу у дверцы в стойло Феи, а сама старая кобыла растянулась внутри на боку. Глаза ее были широко раскрыты, ноздри сильно раздувались от затрудненного дыхания. Эдмунд и Гидеон стояли рядом с ней на коленях прямо на соломе.
– Она рожает? – спросила Мэри-Эстер. Клемент испуганно повернулся, но двое других мужчин, кажется, не были удивлены ее появлением.
– Ничего у нее не выходит, – отозвался Гидеон. – Слишком уж она стара.
– Она ослабла, только и всего, – возразил Эдмунд.
Он находился у головы кобылы, и ее огромные, полные боли глаза были устремлены на него. Мэри-Эстер коснулась руки Клемента.
– Дай мне лампу и возвращайся обратно в постель, – велела она ему.
– Нет, мадам… – начал было он, но Мэри-Эстер осталась непреклонна.
– У тебя и без того достаточно дел, так что иди спать. Лампу я подержу. Я все равно не засну, пока хозяин здесь.
Клемент поклонился и неохотно попятился назад. Он был хорошим слугой и выполнял распоряжения своих господ беспрекословно. При движении света Эдмунд поднял взгляд, и его глаза, рассеянно коснувшись жены, снова остановились на Фее.
– Она ослабла, ее не кормили как следует. Не допустил ли я ошибку, что опять дал покрыть ее жеребцу? Летом она выглядела такой бодрой.
Гидеон посмотрел на своего хозяина, а потом – на Мэри-Эстер, не понимая, кому был адресован этот вопрос. Но Мэри-Эстер поняла.
– Она не приняла бы его, если бы была больна. Может быть, все еще обойдется. Дух у нее – крепче некуда.
Эдмунд кивнул, а потом сказал Гидеону:
– Пойди и намешай горячее пойло из отрубей, а еще добавь туда немного эля. Только погоди… сперва сбегай за Клементом и скажи ему, чтобы дал тебе бутылочку спирта, принесешь ее сюда. Давай побыстрее.
Когда Гидеон скрылся, Мэри-Эстер отыскала крюк для лампы и, повесив ее туда, подошла поближе к Эдмунду и опустилась рядом с ним на колени. Он гладил щеки кобылы, дергал ее за уши, что-то ласково говорил ей, и пока он проделывал все это, Мэри-Эстер заметила, что бока Феи приподнялись в продолжительном судорожном усилии, которое окончилось резким толчком ее задних ног. На лице Эдмунда отразились и эти усилия, и эта боль. Под его глазами уже залегли синие тени, и в падавшем сверху свете лампы лицо его выглядело сплошным скоплением плоскостей и углов, наподобие черепа.
– Мы должны попытаться сами извлечь жеребенка, – сказал Эдмунд.
Его жена ответила на невысказанный им вопрос:
– Я останусь и помогу тебе. – Он взглянул на нее снизу вверх, и Мэри-Эстер увидела в его глазах следующий вопрос. – Эдмунд, я несчетное число раз помогала при рождении детей. Я смогу помочь тебе.
Он, кивнув, посмотрел на нее с облегчением. Мэри-Эстер безумно хотелось прикоснуться к нему, но она понимала, что сейчас не время.
– В кладовой лежит несколько мотков веревки. Принеси самую тонкую и мягкую, а заодно прихвати немного ветоши, если найдешь ее. И там должны быть еще лампы. Возьми с собой вот эту, разожги другую и принеси ее.
Ему не надо было просить ее поторопиться. Стоя на коленях в этой темноте, Эдмунд в глубине души испытывал чувство облегчения, приглушенное, однако тревога не могла уничтожить его полностью. Ведь рядом была она, с ее находчивым умом и быстрыми ногами. Мэри-Эстер возвратилась с новой лампой и веревкой как раз в тот момент, когда вошел Гидеон с бутылочкой спирта. Эдмунд заставил ее выпить глоточек обжигающей жидкости, прежде чем она помогла ему влить немного в послушное горло кобылы. А Гидеон тем временем отправился готовить пойло из отрубей.
Спирт, похоже, помог Фее, потому что вскоре она снова принялась тужиться. С помощью Эдмунда и Мэри-Эстер кобыла перевернулась на грудь и с усилием попыталась подняться на ноги. Эдмунд без устали продолжал нежно подбадривать Фею, в то же время стараясь помочь ей. А Мэри-Эстер тянула Фею за уздечку, и в конце концов, издав продолжительный натужный стон, старая кобыла подобрала под себя колени и ухитрилась встать. Правда, какое-то время она устало раскачивалась из стороны в сторону, прежде чем снова смогла отдаться родовым схваткам.
Когда вернулся Гидеон, Эдмунд сдернул с себя куртку и закатал рукава нижней рубашки. Пока Мэри-Эстер держала голову Феи, гладя ее вспотевшую шею и подбадривая кобылу, Эдмунд с Гидеоном взялись за веревки, обернутые еще и тряпками, обвили ими уже показавшиеся задние ноги жеребенка и приготовились тянуть, чтобы помочь Фее, когда она будет тужиться. Да, это было долгое и трудное занятие, и несколько раз только резкий окрик Эдмунда не давал Фее снова без сил рухнуть на солому. Мимолетные взгляды, которые Мэри-Эстер успевала бросить на Эдмунда, говорили ей, что он испытывает те же самые чувства. Но в конце концов их усилия были вознаграждены, и жеребенок выскользнул на солому. А Эдмунд, опустившийся на колени, чтобы развязать веревки и прочистить ноздри новорожденного, сказал:
– Кобылка… она жива.
Спустя мгновение жеребенок чихнул, изогнулся, пошлепал своими мокрыми ушами и испустил этакий блеющий крик. Фея, устало повернув голову, ответила ему слабым ржанием, хотя она была слишком слаба, чтобы пошевелиться.
– Помоги мне подтянуть к ней жеребенка, – крикнул Эдмунд Гидеону.
Вдвоем они поднесли новорожденную кобылку к тому месту, где Фея могла без усилий насухо вылизать ее. И под медленной лаской шершавого материнского языка кобылка замигала своими длинными ресницами и снова чихнула, а вскоре уже попыталась встать, распрямляя длинные, хрупкие на вид ноги, неуклюжие, словно ходули. Наконец она сумела отыскать материнский сосок и животворное молоко в нем.
Только вот Фея уже не обращала ни на что внимания. Ноги ее подогнулись, и Эдмунд, оставив жеребенка на попечение Гидеона, вцепился в уздечку Феи и дернул ее вверх, крича:
– Ну держись же, дорогая! Давай, Фея, давай же, держись! Теперь ты не должна сдаваться! Пойло… дайте же кто-нибудь сюда это пойло! Может быть, ее удастся заставить съесть что-нибудь. Это должно придать ей сил.