Это все-таки стало их фирменной фразой. Таисия открыла глаза.
Летнее солнце пробивалось сквозь шторы и светило Артему в спину. И его лицо… Тая не могла почему-то рассмотреть лицо Артема.
Наверное, все-таки, совсем без разговоров нельзя.
— Тая… Что случилось? Не молчи. Говори.
— Я… — она с трудом перевела дыхание. Куда-то и почему-то делся весь воздух. Наверное, совсем без разговоров нельзя. Если Артем назвал ее любимой… Это же он ее, Таю, назвал?! — Я… Мне показалось… Я подумала… — и замолчала. Выговорить это казалось теперь глупым. И она не ревновала. И совсем не хотела, чтобы именно сейчас… Но почему-то, почему-то же она подумала про другое имя! — Я подумал, что ты скажешь… после «любимая девочка»… другое имя. Не «Тая».
— А… А какое? Как тебя называть? Я же всегда тебя Таей называю. Ну, в последнее время. И дома тебя так же называют. Или полным надо было? Таисией? Может, по имени-отчеству? — уголок губ пополз вверх, как будто это в самом деле смешно! А потом вдруг замер. И выражение лица У Артема изменилось. Только Тая не могла понять — как. Она вообще ничего не могла понять. И очень хотелось снова зажмуриться, но она смотрела. Как лицо Артем приближается.
Вот его ладони обняли ее лицо, лоб прижался ко лбу.
— Ох, Тая, Тая… Я думал, что никогда уже не скажу этих слов. Был уверен. Но появилась ты и… Я тебя люблю, моя Тая. Веришь мне? — она все-таки зажмурилась. И вот, зажмурившись, закивала. — Любишь меня?
— Да. Сильно. Очень-очень сильно.
И распахнула глаза, чтобы видеть. Чтобы утонуть в этом теперь совсем-совсем родном сером взгляде.
— Нет, я люблю тебя сильнее.
— Это почему? — счастливо возмутилась Тая.
— Я люблю тебя больше, потому что я уже терял. И думал, что никогда больше не смогу.
Она медленно провела рукой по колючей щеке.
— А ты смог.
— Ты смогла.
Тая вздохнула — и обняла крепко-крепко. И вдруг вздрогнула всем телом.
— Что еще?! — Артем попытался заглянуть ей в лицо. — Тая!
— Просто… Просто я никогда не думала… Что в половину седьмого утра в понедельник можно быть такой счастливой.
* * *
Артем смотрел на кружку с кофе на собственном столе. Уже вторая. А он все никак не может проснуться.
Или наоборот? Он, наконец, проснулся? Как Тая сказала — не думала, что можно быть таким счастливым в половину седьмого в понедельник. Артем не думал, что можно быть таким счастливым в принципе. Что такое счастье для него возможно.
И на все вопросы нашлись ответы. И по всем долгам уплачено. И в твоей жизни есть не только ослепительное в своей яркости настоящее, но и манящее чем-то пока неясным, но притягательным будущее. И причина всего это — она.
Эта упорная девушка поехала на работу. Мало ли что у них было одно на двоих самое счастливое утро. А работа? А как же работа? И Артем как-то совсем по-мальчишески прыснул. И тут же зажал себе рот, потому что зазвонил телефон. Его начальство жаждет общения. Впрочем, Артему тоже есть что сказать Москвину.
* * *
— Был в прокуратуре, — без предисловий начал Москвин.
— Ну и как вам обстановка там? Располагает?
— Какой у тебя все характер специфичный, Артем Александрович.
— Какой есть. Вам нужны дополнительные сведения? — Артем произносил это, а сам думал о том, что ему сегодня предстоит обстоятельный разговор с Таей. Потому что работать ей здесь не следует — это Артем понял вдруг точно.
— Нет, там дело ясное.
— Тогда… Зачем?
Артем поймал себя на том, что разговаривает с Москвиным вообще без какого-либо пиетета. То время, что Артем замещал главного, что-то изменили в нем. Изменило невозвратно.
И сейчас Артем весьма требовательно спрашивает, зачем, собственно, начальство его вызвало. А это ж начальство. Ему, как говорится, виднее.
Да хрена там.
Московин поизучал стену сбоку от Артема.
— Спасибо сказать хотел. Правильно ты все это затеял.
Ну, положим, затеял все это не Артем, а совсем другой человек. Есть тут одна… затейница. Артем усилием воли сделал серьезное лицо.
— А я думал, вы специально меня под статью подставили. Поэтому и в больничку срочно легли.
У Москвина отвисла челюсть. Нет, ну в таких актерских данных подозревать главного Артем не мог.
— Артем, да ты… Да ты что… — у Евгения Геннадьевича все никак не находилось слов. — Жаба у меня, — закончил тихо.
— Какая?
— Грудная. Иван Михалыч приходил.
На то, чтобы вспомнить сленг кардиологов, ушло несколько секунд. Получается, это стенокардия и инфаркт миокарда?