Не унимается он, идя следом. В домике тепло. Одежда прилипла к телу. Стягиваю ботинки и из них на пол льется вода. В, и без того узком коридорчике, показывается Стивер и Идэр. Заспанные, оба укутались в одно одеяло.
– Просто у кого-то было очумелое сношение. – Зевая протягивает рыжеволосый парень Ландау, тыкая локтем монахиню, стоящую возле себя.
– Не смей использовать слово «чумовой» и «сношение» в одном предложении. – Предостерегающе шипит Идэр, нехотя выползая из-под одеяла.
– Ты так плох, что мне даже понравилось.
Если ты захочешь свернуть мне голову…сделай это быстро.
Прохожу в большую комнату, по пути стаскивая пиджак, потяжелевший от воды. На полу расположился Мален, сверля взглядом потолок. Нева лежит на моей кровати. Спит. Распутин сел, едва завидев меня.
– Я собирался выдвигаться за вами через час. – шепчет Распутин, откидывая пальто, которым укрывался вместо одеяла. Мален поднимается на ноги, зевая. Я тихо отхожу в угол, стягивая рубаху через голову.
Бесполезный день. Столько рисков для того, чтобы утопить конверты в пруду. Надеюсь, Хастах сможет что-то разобрать. Или хотя бы забрать штуцер.
Нева так радужно расписала мои преподавательские качества, что я и сам в них уверовал, а что на практике? Бесполезная дурочка не умеющая плавать и я, теряющий хватку.
В комнату входит Инесса.
Вспомнишь солнышко, а вот и лучик.
И я срываюсь с поводка.
– Выйди отсюда. –кричу, натягивая сырую рубаху обратно. Не хочу, чтобы она видела меня уязвимым, с кучей уродливых шрамов, которые зажить-то толком не могут.
Я не могу больше ее видеть! Она раздражает меня одним своим присутствием.
Нева подскакивает в кровати и ее взгляд испуганно мечется по комнате. Воровка замирает в дверях.
– Амур… – осуждающе шепчет Мален, заметив пробуждение княжны.
– Убирайся отсюда. – Инесса смотрит на меня не дыша. – Выметайся!
Указываю пальцем на дверь. Сердце бешено колотится в груди, пока гнев застилает разум. Дыхание сбивается, и я пыхчу, словно чайник.
– Я просто хотела извиниться. – едва слышно хрипит Инесса. С размаху пинаю старый стол, стоявший у окна. Он с оглушающим грохотом переворачивается и оказывается на полу. Нева ахает и зажимает рот ладонями.
Дыши. Просто дыши.
Хватаюсь за голову. Позади Инессы появляется Хастах и Идэр. Они непонимающе переглядываются. Инесса испуганно глядит на меня сквозь пелену слез.
Бойся меня.
– Инесса, тебе лучше уйти. – аккуратно говорит Мален, вставая посреди комнаты и ограждая ее от меня. Вновь пинаю стол. Инесса, как ошпаренная, выскакивает из спальни, оставляя меня одного, под пристальным вниманием четырёх пар глаз. Первой тишину нарушает Идэр, аккуратно огибая Хастаха и Малена. Она подошла достаточно близко, чтобы я мог ее придушить, но я стою как вкопанный. Руки трясутся. Прячу изуродованные шрамами ладони в карманы сырых брюк.
Я бы ни за что ей не навредил. Ни ей, ни девчонке. Это отвратная слабость, которая однажды уже меня погубила.
– Амур, как насчет того, чтобы перестать демонстрировать своего внутреннего гада и пойти накатить вина?
Она что, издевается надо мной?
– Я хочу переодеться. – капризно тяну я. Мне приходится приложить немало усилий, чтобы разжать кулаки. А руки всё трясутся от перенапряжения. Идэр понимающе кивает и покидает спальную комнату в компании Хастаха, оставив меня наедине с Маленом и перепуганной Невой.
– У меня была тяжелая ночь. – Тихо отзываюсь я, стаскивая мокрую одежду. Ответа не последовало. Распутин вывел маленькую княжну и остался со мной. Он уснул ещё до того, как я застегнул все пуговицы на манжетах.
Что-то внутри меня надломилось, и я не уверен, что вернусь в прежнее состояние.
Глава 4. Вино и кукурузный хлеб. Идэр.
Я всегда боялась. Сначала – мира за стенами монастыря. Он жестоко отнял у меня родителей, не дав их узнать. Потом – Богов, что карают за неповиновение. И делали они это далеко не всегда справедливо, ведь кроме меня при храме росло еще две дюжины девочек, ни в чём неповинных. Мы были детьми и наказывать нас было особо не за что. После я боялась мать настоятельницу Агуль. Ровно так же, как можно полюбить совершенно чужого человека. Она стала мне настоящей матерью, и я просто не могла потерять и её тоже. Потом я перестала испытывать страх. Он был моим спутником днями и ночами, пока однажды я не встретила свою любовь. Любовь всегда побеждает. Она укрепляет веру, учит принимать людей такими, какие они есть. Любовь учит нас видеть красоту и дарит крылья.
Поэтому мне было больно падать. Любовь щедра, но, если оступиться – она никогда не останется в долгу. Ей не нужны шелка и самоцветы. За ошибки – одна цена для богача и нищего – разбитое вдребезги сердце.
***
Усаживаюсь за узкий прямоугольный стол, поставив пред собой черную бутылку вина и предварительно нарезанный аккуратными кусочками кукурузный хлеб. Я ждала этого вечера слишком долго. Сменила рясу на сарафан цвета глаз любимого и уложила волосы в две косы, оставив пару прядей игриво болтаться у лица.
Он точно оценит.
Амур не заставил себя долго ждать. Как всегда. На нем, словно мешок, висит черная рубашка без пары верхних пуговиц, ее полы доходят парню до колен, обтянутых брюками. Хлопаю по трехногому стулу возле себя, улыбаясь.
Я буду бороться за свою любовь.
– Присаживайся, дорогой.
Он недовольно окидывает маленькую кухоньку взглядом и усаживается напротив меня.
Что-то не так? Его так злит то, что мы наконец-то остались наедине?
– Это рубашка Катуня. – безэмоционально шепчет мой мужчина, взъерошивая копну темных волос. Наливаю вино в две глубокие глиняные суповые тарелки.
– В доме не оказалось чашек. – поясняю я, видя, как он с негласным вопросом разглядывает красную посуду. Услышав это, он берет тарелку и бубнит что-то под нос, похожее на слово «свиньи». Отпив, Разумовский наконец заговаривает:
– Мы ничего не узнали. Конверты у Хастаха, но я не уверен, что он сможет что-нибудь разобрать.
Амур говорит тихо, виновато опустив глаза. Он никогда не умел признавать поражение. Делаю глоток кислого пойла и отставляю тарелку в сторону. Горло приятно обожгло, и я слабо улыбаюсь, чувствуя окрыляющую легкость.
– Это же была первая вылазка. В чем проблема?
Проблема есть и, определенно, не в бездарно потраченном времени.
Наконец-то мой жених понял, что Инесса ничтожество. Он вышвырнет её ещё до рассвета.
– Я чуть не убил ее.
Жаль, что не убил. На одну головную боль было бы меньше.
Расползаюсь на единственном стуле, имеющим сразу четыре ноги и спинку, а не то или другое по-отдельности. Амур, бледный, как тень, теребит пуговицы на рукаве.
– А ты хотел?
– В какой-то момент – да.
Жених делает большой глоток и отставил вино в сторону. Острые края челюстей ходят ходуном. Мой возлюбленный задумчив и пасмурнее обычного.
– Если бы хотел, то тебя бы ничего не остановило.
Пожимаю плечами, хватая с доски желтый хлеб. Амур следует моему примеру.
Мне не хватало наших посиделок, когда мы просто оставались вдвоем, пили и обсуждали все, что только могло прийти в наши головы. Он всегда был лидером, но, то ли времена ухудшились, то ли проблемы стали более существенными. Не важно что, но это привело к тому, что и ранее раздражительно угрюмый Амур совсем ощетинился и замкнулся.
– Последнее заключение далось мне, так скажем, не просто. Я не хочу терять Смертников, когда на кону стоит так много.
Амур всегда брал на себя слишком многое. Он никогда ничем не делится. Замкнутый и угрюмый – таким он будто бы был всегда, и именно так его запоминали все, с кем он когда-либо пересекался. Но не я.
Я люблю его таким, потомку что давно забыла каким еще он может быть.
Еще он ненавидит проигрывать, в особенности, мне.
Встаю и обхожу его со спины. Разумовский не оборачивается и мне это на руку.
– Все будет хорошо. Ты сделал все, что мог, и даже больше.