Амур подливает алкоголь в супницу, разглядывая узор древесной столешницы. От него пахнет речной водой. Кладу руки на плечи моего мужчины, пока он отрешенно отхлебывает настойку из миски. Чувствую мышцы, изуродованные шрамами под кончиками пальцев. Что же они с тобой сделали? Волган отнял у тебя всё и даже больше.
– Тебе стоило бы немного отдохнуть. – ласково протягиваю я, разминая его шею. Любимый не сопротивляется. Я двигаюсь еще ближе, так, что едва не прислоняюсь к его спине. Руки скользят вдоль позвоночника.
– Ты наверняка устал носиться с этой мелкой блохой.
Чувствую, как его спина напрягается и с большим усилием разминаю мышцы, попутно добавляя:
– Бросил бы ее там, никто бы и не вспомнил.
Возлюбленный резко оборачивается, испепеляя меня взглядом. Амур вскакивает на ноги, опрокидывая емкость с остатками настойки на пол.
– Ты подобралась ко мне поближе, чувствуя, что я уязвим? – зло бросает он, глядя на меня исподлобья. Отшатываюсь, чувствуя, что перешла некоторую грань, о наличии которой ведает лишь сам Амур. Мой мужчина выпрямляется. В изумрудных глазах – ничего, кроме презрения. Сердце пускается в галоп в ожидании его следующего шага.
– Это не так. – лгу я, невинно хлопая глазами. – Как ты мог обо мне такое подумать?
– О, Идэр, – Амур издает истеричный смешок, хватаясь за свою влажную голову руками – ты не представляешь как я о тебе думаю. Но всё это неважно.
Спину обдаёт холодом. Пячусь, но отвести взгляд от разъяренного Разумовского позволяю себе лишь оказавшись в дверном проеме. Шрамы отбрасывают отвратительные тени на родное лицо, делая его совершенно чужим.
– Я убил служительницу в Лощине. Я звал её твоим именем, ласково, с любовью, когда отрезал кусок за куском. Она так ничего и не поняла, лишь постоянно повторяла: «Господин, вы обознались, я не знаю никакую Идэр». Зло красиво, Идэр, лишь поэтому я впустил тебя в свою жизнь.
На глаза наворачиваются слёзы, и я совершаю то, что умею делать лучше всего – сбегаю.
Он не мог этого сделать. Амур бы не стал… Вот что с ним сотворило моё предательство? Или он был таким всегда?
Останавливаюсь у приоткрытой двери женской спальни. Из-за нее доносятся голоса. И пускай мои руки дрожат от страха, я не могу себе позволить упустить возможность знать чуточку больше, чем все остальные. Утираю слёзы рукавом сарафана.
Я всегда была той, кого без устали карают Старые Боги. Ничего, если к моим провинностям добавится любопытство.
Две фигуры стоят по разные стороны комнаты. Княжна, раскрасневшаяся от злости, вскинула подбородок. Мален, держась за голову, стоит поодаль, спиной к двери.
– Мне жаль.
– Мне плевать. – кратко отвечает девчонка, усаживаясь в старое кресло. Княжна держится уверенно, чего не скажешь о ее собеседнике. Мален растерян и его голос сквозит отчаянием.
– Княжна, давайте обсудим это.
– Хочешь послушать как они насиловали меня в тесной камере?
– Нет!
– А я расскажу, Распутин. Хотя, уверена, ты слышал. – деловито произносит княжна, будто собралась читать проповедь. Мален подходит ближе к ней. Его крепкие руки безвольно повисают в воздухе, так и не коснувшись Невы. Сгорбленная спина и повинно опущенная голова наглядно демонстрируют его сожаление. Княжеской девчонке этого мало.
– Не надо. – его голос надламывается. Княжна Романова окидывает его брезгливым взглядом, что заставляет парня отступить.
– Они хотели заставить меня кричать от боли, чтобы ты слышал, как мне было плохо.
Каждое её словно – словно яд, разрушающий надежды Распутина. Он крепко сжимает кулаки и кусает губы до крови.
– Княжна…
– Я молчала. Ждала, когда все закончится, из раза в раз проклиная тот день, когда мы встретились. – она говорит холодно, хоть голос и едва заметно дрожит. Романова раскладывает длинные тонкие руки на рваных подлокотниках. Сейчас она никак не походит на сломленную девочку из своих рассказов. Она – властная и злая, совсем не по-детски обижена.
– Нева, пожалуйста…
– Я хотела умереть, но знаешь, что заставляло меня жить дальше? Твои жалкие потуги поговорить. Твои лживые рассказы о спасении, что вот-вот придет.
– Хватит, пожалуйста.
– Я представляла тебя во время того, как они зажимали меня в углу. Заставляла себя думать, что это был ты. Из раза в раз.
– Что?
Романова выглядит властной. Словно прекрасная холодная белая статуя иноземных творцов. Как её отец.
– Я презираю тебя, Мален Распутин. За то, что ты сделал и за то, что ты позволил со мной делать.
Мален пулей выскакивает за дверь, сшибая меня с ног. Он рвется вперед, будто меня здесь не было. Не заметил. Поднимаюсь и бреду за ним.
Он не заслуживает такого обращения.
Нагнав Малена за пару шагов, хватаю его за рукав рубахи. Он поворачивается лицом. Серые глаза будто остекленели. Руки болтаются вдоль тела.
– Я не могу так жить. Больше не могу. – едва слышно говорит он. Внутри все холодеет от его слов.
Мален, которого я знаю никогда бы даже близко не подпустил к себе столь жуткие мысли.
Толкаю его в каморку, найденную мной утром. Дверь в самом конце коридора жалобно скрипит, и Мален проваливается в темное помещение, устланное пылью. Он тяжело дышит и в панике осматривается по сторонам. Ничего, кроме ведер с половыми тряпками. Поспешно захожу вслед за ним и закрываю дверь за спиной.
– Даже не смей так думать. – шепчу, чтобы никто не слышал. Я чувствую, как тяжело вздымается его грудь под моими ладонями. Мален шумно дышит мне в лицо. От него пахнет мылом и костром.
– Я ненавижу себя за то, что произошло. Она никогда меня не простит.
Я чувствую, как горит лицо.
Мы так похожи. Оба никогда не заслужим прощения.
Я прижимаюсь к Малену всем телом, обвивая руками торс. Ощущаю тепло его кожи под рубахой. Так давно не обнималась, что прикосновения кажутся дикостью. Меня накрывает странное чувство. Будто я одновременно делаю что-то неправильное и, в то же время, абсолютно верное. На мое удивление Мален крепко обнимает меня в ответ. Чувствую, как его губы едва заметно прикасаются к моим и беру инициативу на себя.
Он мне нужен так же, как и я ему. Отвергнутые и одинокие. Мы просто скрашиваем очередной убогий вечер из наших неудавшихся жизней друг другом.
Глава 5. У всего плохого, что произошло в моей жизни – его лицо. Инесса.
Первая дочь. Первая внучка. Последняя с конца списка интересов моей семьи. Игрушка, успехами которой хвастаются перед дальними родственниками и неудачница, презираемая за любое неповиновение. Первая, кого хотят обсудить и последняя, кого слушают.
Не всегда было так. Изменения происходили постепенно. Или я не права и те жалкие крупицы хороших детских воспоминаний тоже были обманом.
Я не жалею ни о чём, что сделала. Мне разбивает сердце то, что они не пошевелили и пальцем, когда моя жизнь развалилась на куски.
Может, она уже была затухающими руинами?
Фасад треснул. Я исчезла, растворившись в сотнях звонков и лживом обещании о желании наладить общение. Я гордилась семьей, которой давно уже не было и зациклилась на самоуничижительном юморе, когда брак родителей пошел под откос. Я постоянно задавалась одним и тем же вопросом.
Что со мной не так?
Что со мной не так?
Что со мной не так?
Я совру, если скажу, что это было легко. Я злилась. На идеальных их и на не такую себя.
Время не лечит. Всё это вранье. Или против меня сыграл юношеский максимализм.
Мама могла бы выйти замуж за другого мужчину. Она бы не плакала все вечера на пролёт и не вздрагивала из-за стука в дверь и навязчивых телефонных звонков. Она могла бы быть счастлива, если бы не я.
Иногда, ночами, я спрашивала себя – зачем я это делаю? Может, причина действительно ничтожна? Я поторопилась с выводами?