Идэр и Мален замечают меня не сразу. Уж слишком их внимание занял процесс. Когда же Распутин ловит мой взгляд, то его лицо перекашивает от ужаса. Он бледнеет и бормочет что-то невнятное.
Мерзость. Жалкий, никчемный предатель.
Хлопаю дверью и пол под ногами скрипит. Глаза щиплет от слёз. Они, обжигая, катятся по щекам.
Внутри все разрывается на части от осознания – я все еще его люблю. После всего, что он со мной сделал мне всё ещё невыносима мысль о том, что он может быть близок с другой. Заключение убило во мне княжну, но любовь никуда не делась.
На ватных ногах я иду на кухню. Утираю слёзы, шмыгаю носом.
Мален был с ней нежен. Как давно невеста Разумовского положила глаз на одного из лучших друзей своего мужа? Поэтому они с Амуром сейчас не вместе?
На кухне царит дружеская атмосфера. Теплый воздух пропитался запахом жженой березы и дешевого пойла. Амур сидит на полу, вытянув перед собой ноги, облаченные в черные брюки и в резные кожаные ботинки. Он непривычно раздет. Черная рубашка ему велика. Зверь небрежно закатал рукава до локтей. В руке, исполосованной шрамами, – граненый стакан с коричневой жидкостью.
Вот он – слуга самой Смерти, вырезающий души из тел. Преступник, цареубийца и изменник короны. Легенда.
Разумовский поднимает глаза и кивает, приглашая присоединиться.
Все чары, коими окутан его образ, тут же рассеиваются. Сейчас он просто мужчина. Уставший, раздраженный и погрязший в мыслях.
Реальность оказалась хуже всех россказней. Амур Разумовский не благословенный агнец Смерти с звериными когтями и жаждой пить кровь своих жертв, а простой человек.
И я хочу быть как он. Опасной, чтобы никто не мог мне навредить. К черту почёт и уважение. Я хочу, чтобы меня боялись и не трогали.
Катунь, развалившись сидит за столом, поддразнивая Стивера. Ландау разложил на столе пару карт и внимательно изучает каждую деталь. Инесса, завидев меня, отвлекается от приготовления еды и машет мне вымазанной тестом рукой. Амур с нескрываемым интересом следит за тем, как она аккуратно слезает с табуретки. Стол слишком высокий для нее, потому она замешивает тесто стоя на коленях на стуле. Как ребенок. Инесса засыпает в миску ещё муки и возвращается на место. Переступаю через Амура и сажусь рядом с ним. Облокачиваюсь спиной о горячую печку. Руки трясутся, и я прячу их в складках сарафана.
Утирая слезы, я поднимаюсь с колен, чтобы упасть, и повторить все заново.
Улыбаюсь, стараясь выглядеть собранно. Амур протягивает мне стакан. Без лишних раздумий я делаю свой первый в жизни глоток алкоголя. Потом еще один. Горло неприятно жжёт несмотря на то, что жидкость холодная. Пойло отдаёт пряными травами и, кажется, полынью.
– Осторожно, маленькая княжна. – предупреждает Зверь. Возвращаю стакан и откидываю голову назад. Тепло приятно разливается по телу, подавляя нервную дрожь.
– Отлично выглядите, мадам. – обращается ко мне Стивер, за что получает насмешливый взгляд Нахимова. Инесса подходит ко мне. Непослушная прядка выбилась из ее прически. Инесса наклоняется, и я заправляю волосы ей за ухо. Амур крепко сжимает стакан, улыбаясь собственным мыслям.
Наверняка он думает о ней. Их притяжение не разглядит разве что слепой.
Инесса кивает, нахмурив брови. «Все в порядке» – одними губами говорю я, чем не могу ее убедить. Но она уходит, не заваливая меня расспросами прилюдно, за что я ей безмерно благодарна.
– Инесса делает пироги с мясом. Что может быть вкуснее пирога пол четвертого ночи? – радостно протягивает Катунь, побрякивая бусинами на спутанных волосах. Стивер провожает взглядом Инессу и утыкается носом в чертежи. Рядом с ним – три скомканных носовых платка.
Они сейчас там. Мален нежно обнимает ее, прижимает к себе и целует в губы. Идэр, лживая праведница, оставила своего жениха одного, бросившись в объятия к его другу.
Почему я не заслужила этого, Распутин? Зачем ты выкрал меня из отчего дома, чтобы на своем пути я познали лишь боль, пока ты одариваешь ее своей любовью?
Утирая слезы, я поднимаюсь с колен, чтобы упасть, и повторить все заново.
– Амур, проверь, вдруг малец водит нас за нос. У него все закорючки похожи друг на друга!
Я вновь ловлю на себе обеспокоенный взгляд Инессы. Она медленно и с трудом вымешивает густое серое тесто. Я без спроса беру стакан из рук Зверя и делаю большой глоток травяной настойки. Мне становится легче. Я внимательно оглядываю каждого. Стивера, серьезного и гениального не по годам, Катуня, необразованного наемника, с чьего лица никогда не сходит добродушная улыбка. Я вижу, как напрягаются руки Инессы, привыкшей всё делать самой. Проворной и сильной, очень сообразительной, для такого маленького тела.
Они все такие разные. Забавные крестьянские дети.
– Не хочешь ей помочь? – нагнувшись к Амуру заговорщицки шепчу я. Не рассчитав, утыкаюсь носом в плечо Зверя.
– Да вы пьяны. – усмехается он, не сводя глаз с Инессы. Провожу пальцами по своим волосам. Колючим как иголки. Рука быстро соскальзывает с обстриженной головы.
Плевать на Малена. Пусть делает что хочет или не делает ничего, как это было в тюрьме.
Я не жалкая. Это он жалкий.
– Ей тяжеловато замешивать тесто самой.
Амур сидит слегка согнувшись. От волос пахнет дымом. Катунь вступает в словесную перепалку с парнишкой Ландау. Инесса поддевает и того и другого, заливаясь смехом.
Как ей устаётся быть такой? Она должна чувствовать себя хуже, чем я, а лицо чуть ли не светится от счастья.
– Женщины ценят хорошее отношение. – настаиваю я, внезапно проникнувшись к их несуществующей паре.
Они бы мило смотрелись вместе. Как я с Маленом. У них были бы зеленоглазые детишки с кудряшками, круглолицые, как Инесса и упрямые, как Разумовский.
Они бы заставили целый мир прогнуться под себя.
Какие бы дети были у меня и Распутина? Светловолосые, голубоглазые. Образованные, как я и сильные, как он.
В горле встаёт ком, и я поспешно проталкиваю его новой порцией горючки. С каждым новым глотком пойло становится всё менее отвратительным. Амур ждёт, пока не заговаривает Инесса, чтобы она точно не слышала нас.
– Не ценят и ты это знаешь.
Зверь делает глоток горючки и задумчиво крутит стакан в руках. Он не пьянеет, в отличии от меня.
– Так ты изводишь ее чтобы понравиться? Следуя твоей извращенной логике, конечно. Ой. Мы же на «вы» …
Разумовский замер. На изуродованном лице проступает лёгкая щетина, делающая его взрослее. Улыбка затрагивает бледные губы и шрамы на левой стороне лица топорщатся.
Зверь чуть старше моего брата Климента. Они бы точно не подружились. Слишком разные – Амур своенравный и дикий, а Климент во всём копирует отца, готовясь стать приемником.
А я? А я просто пытаюсь утопить свою глупую любовь в бутылке горючки в компании головорезов.
Я бы удивилась собственной разговорчивости, если бы не наслаждалась каждым мгновением легкости, окутавшей тело.
– Я делаю это для того, чтобы держать дистанцию.
Он смотрит на нее хищно. Изучает каждое движение, хмурясь и раздумывая. Внутренняя борьба перестаёт быть внутренней. Все читается на его лице.
Обычно, он либо зол, либо невозмутим, либо натягивает дежурную улыбку, которой он столетия очаровывал придворных дам. Сейчас он кажется таким…человечным?
– Почему ты честен со мной?
Амур вздыхает. Устало и как-то грустно. Потом переводит взгляд на меня. Разумовский выглядит огорченным и раздраженным.
Вот эта гримаса уже более привычна взору.
– Потому что теперь не мне одному разбивали сердце.
Амур говорит тихо, не скрывая злости. Она настолько отчетливо слышится в голосе, что спину обдаёт холодом. Зверь осушает стакан и принимается рассматривать стеклянные грани.
Он знает, что Идэр сейчас с Распутиным? Их пути разошлись окончательно? Почему он сидит здесь и ничего не делает?
– Ты не такой, каким тебя рисуют. – вырывается у меня.